Warning: Table './librius_net/watchdog' is marked as crashed and should be repaired query: INSERT INTO watchdog (uid, type, message, variables, severity, link, location, referer, hostname, timestamp) VALUES (0, 'php', '%message in %file on line %line.', 'a:4:{s:6:\"%error\";s:7:\"warning\";s:8:\"%message\";s:39:\"Invalid argument supplied for foreach()\";s:5:\"%file\";s:77:\"/home/librius/data/www/librius.net/sites/all/modules/librusec/librusec.module\";s:5:\"%line\";i:31;}', 3, '', 'http://librius.net/b/19214/read', '', '54.81.178.153', 1508733826) in /home/librius/data/www/librius.net/includes/database.mysqli.inc on line 128
Волшебники Маджипура | librius.net





Волшебники Маджипура

- Волшебники Маджипура (Хроники Маджипура-5) 1132K(купити) - Роберт Силверберг


Роберт Силверберг Волшебники Маджипура

Часть первая КНИГА ИГР

1

Год выдался обильным на предзнаменования: сначала над Ни-мойей пролился кровавый дождь, затем три города на склонах Замковой горы оказались засыпанными гладкими градинами, по форме точь-в-точь напоминавшими слезы, и, наконец, случился настоящий кошмар наяву: над портовым городом Алаизором в вечерних сумерках проплыла по воздуху чудовищная тварь — гигантское четвероногое черное животное с пылавшими рубиновым блеском глазами и витым рогом во лбу. Таких животных никогда еще не видели на Маджипуре — ни на суше, ни уж тем более в небе. И вот теперь престарелый понтифекс Пранкипин лежит на одре смерти в своей недоступной почти ни для кого опочивальне на самом глубоком уровне Лабиринта, окруженный сонмом магов, волшебников и чудотворцев, которые составляли утеху последних лет старика.

Для всего мира это было время напряженного ожидания и предвкушения перемен. Кто мог предугадать, какие изменения и тревоги может принести с собой смерть понтифекса? Ведь положение оставалось практически неизменным на протяжении очень долгого периода — последняя смена императора Маджипура произошла более чем четыре десятилетия тому назад.

Как только слова о болезни понтифекса впервые были произнесены вслух, в обширную подземную столицу сразу же начали съезжаться правители, принцы и герцоги Маджипура. Их ожидало двойное событие, печальную сторону коего должна была составить кончина прославленного лорда, а радостную — начало нового великолепного царствования. А пока что они с непреодолимым и еле-еле скрываемым нетерпением ожидали того, что, как всем было известно, неминуемо должно было вот-вот произойти.

Но проходили недели, а старый понтифекс упорно цеплялся за жизнь и умирал крохотными порциями, расставаясь с миром очень медленно и с чрезвычайным нежеланием. Императорские док

тора давно пришли к выводу о безнадежности его случая. Искусство императорских волшебников и магов также не могло подсказать им средства для спасения владыки. На самом деле они уже много месяцев назад предсказали его неизбежную смерть, хотя и не сообщили об этом больному. И сейчас они, как и весь Маджипур, ожидали подтверждения своего собственного пророчества.

Принц Корсибар, великолепный и пользующийся всеобщим восхищением сын короналя лорда Конфалюма, первым из сильных мира сего прибыл в столицу понтифекса. До Корсибара новость о том, что понтифексу осталось жить недолго, дошла, когда он охотился в суровых пустынях, простиравшихся на юг от Лабиринта. Вместе с ним была его сестра, прекрасная темноглазая леди Тизмет, и несколько обычных компаньонов по охоте. Затем, спустя несколько дней, прибыли Великий адмирал королевства принц Гонивол и двоюродный брат короналя герцог Олджеббин Стойензарский, носивший звание Верховного канцлера, и почти сразу же вслед за ними неправдоподобно богатый принц Сирифорн Самивольский, утверждавший, что к его роду принадлежали не менее четырех короналей древних времен.

Энергичный, непоседливый молодой принц Престимион Малдемарский — он, как все были уверены, станет новым короналем Маджипура, после того как лорд Конфалюм сменит Пранкипина на посту понтифекса — тоже покинул свою обитель в замке короналя на вершине гигантской Замковой горы и прибыл в Лабиринт вместе с Сирифорном. Престимиона сопровождали трое его неразлучных компаньонов: неуклюжий мрачный Гиялорис, высоченный, с подчеркнуто утонченными манерами Септах Мелайн и маленький хитрый герцог Свор. Вскоре появились и другие высокие властители: бесцеремонный гигант прокуратор Ни-мойи Дантирия Самбайл, веселый Кантеверел Байлемунский, а также иерарх Маркатейн, личный представитель Хозяйки Острова Сна. И наконец — великий корональ лорд Конфалюм собственной персоной. Кое-кто утверждал, что он был величайшим из правителей за всю долгую историю Маджипура. Уже несколько десятилетий он в счастливом согласии с верховным монархом Пранкипином управлял планетой, и это время являло собой беспрецедентный период всемирного процветания.

Таким образом, все, чье присутствие было необходимо в момент провозглашения новых правителей, были на месте. И прибытие в Лабиринт лорда Конфалюма, конечно, свидетельствовало о том, что кончина Пранкипина близка. Но событие, ради которого все собрались, по-прежнему не происходило, и высокие гости томились в ожидании — день за днем, неделю за неделей.

Из всех беспокойных принцев именно Корсибар, дюжий и энергичный сын короналя, казалось, переносил задержку тяжелее всех. Прославленный охотник, подвижный широкоплечий человек с лицом, загоревшим почти дочерна от непрерывного пребывания под палящим солнцем, он предпочитал открытые просторы — тоскливое времяпрепровождение в огромной подземной пещере, которой по сути был Лабиринт, выводило его из себя.

Корсибар потратил почти целый год на планирование, подготовку и экипировку грандиозной охотничьей экспедиции по всей южной оконечности Алханроэля. Именно о чем-то подобном он мечтал большую часть своей жизни: о длительном и увлекательном путешествии, охватывающем просторы в тысячи миль, благодаря которому он смог бы заполнить заблаговременно сооруженный в замке лорда Конфалюма зал Трофеев изумительной экспозицией вновь обнаруженных диковинных животных. И вот спустя всего десять дней после начала экспедиции он был вынужден прервать ее и мчаться сюда, в мрачную, заплесневелую дыру, в лишенное солнца безрадостное царство, затаившееся глубоко под кожей планеты.

Здесь он благодаря положению своего отца и собственному высокому происхождению был принужден в течение недель или даже месяцев беспокойно и бессмысленно вышагивать по множеству ярусов бесконечных спиральных проходов, не смея покинуть подземелье и пребывая в бесконечном ожидании того часа, когда старый понтифекс испустит последнее дыхание и лорд Конфалюм займет его место на опустевшем императорском троне.

А тем временем у него над головой другие люди куда менее благородного происхождения вправе свободно, по велению сердца выбирать себе охотничьи угодья. Корсибар дошел до предела; он был не в состоянии долее переносить такое положение. Он мечтал об охоте, а еще сильнее — о том, чтобы увидеть светлое, ясное небо, почувствовать щекой приятную прохладу северного ветра. По мере того как тянулись его праздные дни и ночи в Лабиринте, энергия нетерпения накапливалась в нем и уже подходила к критической массе, грозившей взрывом.

— Ожидание, вот что хуже всего, — сказал Корсибар, окидывая взглядом группу, собравшуюся в величественном вестибюле зала Правосудия под великолепным потолком из оникса. Этот вестибюль, находившийся в трех уровнях от палат императора, стал постоянным местом встреч прибывших властителей. — Это беспросветное ожидание! О, боги! Когда же он умрет? Позвольте этому свершиться, раз уж нет никакой возможности предотвратить такой исход! Позвольте этому свершиться и позвольте нам наконец покончить с этим.

— Все свершится во благовременье, — высокопарно и набожно произнес герцог Олджеббин Стойензарский.

— Сколько еще мы должны сидеть здесь?! — сердито воскликнул Корсибар. — Весь мир впал в оцепенение. — Только что был оглашен утренний бюллетень о состоянии здоровья понтифекса: в течение ночи не произошло никаких изменений, состояние его величества остается серьезным, но он сохраняет присутствие духа. Корсибар с силой стукнул кулаком по ладони: — Мы ждем, и ждем, и ждем. И снова ждем, но так ничего и не случается. Не слишком ли рано мы все собрались сюда?

— Все доктора единодушно сошлись во мнении, что его величество проживет недолго, — заметил ближайший друг Престимиона Септах Мелайн. Высокий, стройный и всегда элегантный, он на первый взгляд казался фатом и щеголем, но благодаря своему искусству в обращении с оружием пользовался всеобщим уважением. — Поэтому с нашей стороны было вполне разумно прибыть сюда именно тогда, когда мы это сделали, и…

Его перебил звук оглушительной отрыжки, сразу же перешедшей во взрыв громкого хохота. Это был Фархольт, грубый и шумный человек из окружения принца Корсибара. Он возводил свою родословную к короналю древних времен лорду Гуаделуму.

— Доктора… сошлись? Во мнении… сошлись… вы говорите? Клянусь костями бога, да ведь эти доктора просто-напросто фальшивые волшебники, чьи заклинания не имеют никакой силы!

— А вы возьметесь утверждать, что заклинания истинных волшебников действуют верно? — спросил Септах Мелайн, в ленивой, явно насмешливой манере растягивая слова. Он с нескрываемым отвращением разглядывал массивную фигуру Фархольта. — Ответьте мне, добрый друг Фархольт: допустим, на турнире кто-то проткнул вам руку рапирой, и вы лежите на поле в луже крови и смотрите, как из вашего тела изливается алый сверкающий поток. Кого вы предпочли бы в этой ситуации: волшебника, который стал бы бормотать над вами заклинания, или же опытного хирурга, способного быстро зашить вашу рану?

— А разве кому-либо хоть раз удавалось проткнуть рапирой мою руку или какую-либо иную часть тела? — угрюмо спросил Фархольт.

— Ах, дорогой друг, похоже, вы просто не поняли мою метафору.

— Метафорой является сама суть вашего вопроса или же острие рапиры? — поинтересовался сообразительный маленький герцог Свор, хитрый, подвижный как ртуть человечек, который на протяжении долгого времени был компаньоном принца Корсибара, но теперь числился среди наиболее близких товарищей Престимиона.

Кто-то рассмеялся, но Корсибар, яростно вращая глазами, с отвращением воздел руки над головой.

— Прекратите всю эту праздную болтовню раз и навсегда! Разве вы не видите, насколько глупо проводить подобным образом день за днем? Тратить свое время в этом сыром, душном городе-тюрьме, вместо того чтобы жить наверху — именно жить, в самом прямом значении этого слова…

— Скоро, — сказал герцог Олджеббин Стойензарский, успокаивающим жестом поднимая руку. Он был старше остальных лет на двадцать — о прожитых годах свидетельствовали густая шапка снежно-белых волос, глубокие морщины на щеках и исполненная спокойствия и зрелости манера говорить. — Теперь это уже не может затянуться надолго.

— На неделю? На месяц? На год? — Корсибар никак не желал смириться с положением.

— Полушку на голову старику — и со всем этим делом можно было бы покончить этим же утром, — пробормотал Фархольт.

Эта реплика вызвала еще один взрыв смеха — на сей раз более натянутого, — но также и изумленные взгляды, и даже несколько вздохов по поводу излишней прямолинейности (а может быть, тупости) великана. Особенно удивленным казался Корсибар.

— Грубо, Фархольт, слишком грубо. — Холодная улыбка герцога Свора на мгновение обнажила мелкие острые передние зубы. — Куда изящнее было бы, если понтифекс пожелает еще задержаться на этом свете, подкупить одного из его собственных некромантов: за двадцать реалов можно купить несколько быстродействующих заклинаний, которые наконец-то направят старика на путь истинный.

— Что это значит, Свор? — По вестибюлю разнесся новый, но безошибочно узнаваемый густой и раскатистый бас. — Измена словом, если мне не изменяет слух?

Держа под руку принца Престимиона, в зал вошел корональ лорд Конфалюм. И тот и другой взирали на мир так, словно уже обрели свои новые титулы и теперь — Конфалюм как понтифекс и Престимион как корональ — весело переделывали мир по своему вкусу. Все глаза обратились к вошедшим.

— Я прошу у вас прощения, лорд, — спокойно сказал Свор, поворачиваясь к короналю. Он изящно, хотя, может быть, несколько резко поклонился и быстрым движением сделал знак Горящей Звезды — традиционный жест приветствия в адрес второго лица на планете. — Это была не более чем глупая шутка. И я, конечно, не считаю, что Фархольт минуту назад говорил серьезно, когда предлагал задушить понтифекса его собственной подушкой.

— И вы туда же, Фархольт? — обратился корональ к великану. Его тон казался шутливым, но тем не менее в нем слышалась явная угроза.

Фархольт не славился сообразительностью, и, пока он пытался найти ответ, в разговор вмешался Корсибар.

— Отец, вот уже на протяжении нескольких недель в этой комнате не произносилось ни единого слова всерьез. Единственное, что серьезно — это бесконечное ожидание того момента, ради которого мы собрались сюда. Оно действует на нервы.

— И мне тоже, Корсибар. Мы все должны еще на некоторое время запастись терпением. Но, возможно, лекарство от твоего нетерпения — более действенное, чем для Свора или Фархольта — находится совсем рядом, — улыбнулся корональ. Он легкими шагами прошел в центр помещения и расположился под алым шелковым балдахином, на котором, вышитая золотом и черными бриллиантами, бесчисленное множество раз повторялась эмблема понтифекса.

Конфалюм был человеком не более чем среднего роста, но очень крепкого сложения: коренастый, с мощными ногами; подходящий отец для своего рослого сына. От него исходило безмятежное сияние персоны, на протяжении очень длительного времени пребывающей на высоте собственного величия. Шел уже сорок третий год правления Конфалюма — рекорд, превысить который на всем протяжении истории Маджипура удалось очень немногим. Тем не менее он, казалось, по-прежнему находится в расцвете сил. Даже теперь его глаза ярко сверкали, а в густой шапке каштановых волос только-только начали появляться первые седые пряди.

К высокому воротнику мягкого зеленого вязаного жакета короналя был приколот маленький астрологический амулет из тех, что известны под названием «рохилья»: тонкие нити синего золота, сложным образом обернутые вокруг куска нефрита. Он прикоснулся к амулету — сначала быстрым, словно ласкающим, движением, а затем задержал на украшении пальцы, словно вбирая в себя исходящую от него силу. И остальные, присутствовавшие в зале, в ответ тоже притронулись к своим амулетам, возможно даже не сознавая, что делают. В не так давно прошедшие годы лорд Конфалюм, следуя примеру гораздо более привязанного к оккультным премудростям понтифекса, продемонстрировал возрастающую симпатию к новым эзотерическим философиям, которые тогда воспринимались как курьез, а теперь широко распространились во всех слоях общества Маджипура. За ним последовал и весь двор, хотя и там осталось несколько упрямых скептиков.

Когда корональ вновь заговорил, то казалось, что он по-дружески обращается к каждому из присутствующих.

— Сегодня утром Престимион пришел ко мне с предложением, в котором, на мой взгляд, содержится большой смысл. Он знает, в каком напряжении все мы находимся из-за этого вынужденного безделья. Вот почему принц Престимион посчитал возможным не ожидать смерти его величества и лишь потом начинать традиционные похоронные Игры, а немедленно приступить к первому кругу соревнований. Благодаря им время пройдет быстрее.

Раздалось невнятное ворчание, в котором явственно слышалось удивление, смешанное, правда, с оттенком одобрения. Радовался, конечно, Фархольт. Но остальные, даже Корсибар, на мгновение умолкли.

Затем вновь заговорил герцог Свор.

— А будет ли такой поступок верным, мой лорд? — очень спокойным голосом спросил он.

— В смысле отсутствия прецедента?

— В смысле хорошего тона, — ответил герцог. Взгляд, которым корональ окинул Свора, светился дружелюбием.

— А что, Свор, разве не мы определяем нормы хорошего тона для всего мира?

В кучке близких друзей и спутников по охоте принца Корсибара началось какое-то брожение. Мандрикарн Стиский прошептал что-то на ухо графу Венте Хаплиорскому а тот увлек в сторону Корсибара и сказал ему несколько слов. Судя по виду, принц был обеспокоен и удивлен словами Венты.

— Отец, можно мне сказать? — Тон Корсибара был весьма жестким, лицо — хмурым, резкие черты искажала гримаса глубокого волнения. Он подергал кончик густого черного уса, положил мощную руку себе на шею и стиснул ладонью затылок. — Мне, как и Свору, эта мысль кажется неподходящей. Начинать похоронные Игры до того, как понтифекс ляжет в могилу…

— А я не нахожу в этом ничего дурного, кузен, — возразил герцог Олджеббин. — Если мы отложим шествия, пиры и прочие сопутствующие процедуры на должное время, то какое будет иметь значение, немного раньше или немного позже мы начнем Игры? Пранкипин вот-вот скончается, это бесспорно. Императорские волшебники изучили свои руны и сообщили нам, что понтифекс должен вскоре умереть. Его медики предсказывают то же самое.

— У них, смею надеяться, есть более существенные обоснования предсказаний, чем у волшебников, — вставил Септах Мелайн, который в эту самую суеверную из всех эпоху был печально известен своим вольнодумным презрением к любому волшебству.

Корсибар недовольно отмахнулся, словно Септах Мелайн был всего-навсего назойливым комаром, зудящим над ухом.

— Вы все знаете, что никто не стремится вырваться из этого омута безделья с большим нетерпением, чем я. Но… — Он на мгновение умолк и еще сильнее нахмурился, раздувая ноздри, как будто затруднялся найти нужные слова, но затем, бросив быстрый взгляд на Мандрикарна и Венту и словно ожидая от них поддержки, наконец выговорил: — Я прошу прощения у великого герцога Олджеббина, если своим несогласием наношу ему обиду. Но ведь существуют правила приличия, отец. Существуют освященные веками нормы поведения. И — клянусь Божеством, Свор прав! — правила хорошего тона.

— Ты поражаешь меня, Корсибар, — удивленно произнес лорд Конфалюм, — а я-то был уверен, что ты первым поддержишь эту идею. И вдруг… такая неожиданная с твоей стороны привередливость…

— Что? Корсибар привередлив? — раздался громкий хриплый голос из дверей зала. — Ну да: вода суха, огонь холоден, а сладкое кисло. Корсибар! Привередлив! Вот уж не ожидал услышать эти два слова рядом. — Язвительный и необузданный принц Дантирия Самбайл, обладавший титулом прокуратора Ни-мойи, вошел в вестибюль, громко стуча подкованными каблуками по черному мрамору, и немедленно оказался в центре всеобщего внимания. Прокуратор не. приветствовал лорда Конфалюма полагающимся по этикету знаком Горящей Звезды. — Умоляю, скажите мне, о чем идет спор. Видимо, случилось нечто удивительное, раз уж дело дошло до столь неправдоподобного совмещения противоположных понятий? — спросил он, глядя прямо в глаза короналю.

— А случилось то, — ответил лорд Конфалюм, противопоставляя желчной громогласности Дантирии Самбайла свой самый сладкий и приятный тон, — что ваш родственник Малдемар предложил немедленно начать похоронные Игры, поскольку все мы, к несчастью, застряли здесь из-за того, что Пранкипин так цепляется за жизнь. А мой сын, кажется, выступает против этого предложения.

— Ну надо же! — провозгласил Дантирия Самбайл в притворном восхищении.

И после секундного молчания повторил: — Ну надо же!

По обыкновению широко расставив ноги, прокуратор остановился перед балдахином, под которым расположился лорд Конфалюм. Лет примерно пятидесяти, он обладал впечатляющей внешностью и мог быть самым высоким из присутствующих, если бы не до странности непропорциональные его длинному и массивному торсу короткие ноги. Тем не менее его внушительная фигура уступала габаритами только Фархольту.

Всем своим видом Дантирия Самбайл производил крайне отталкивающее впечатление. Он был поразительно, если можно так выразиться, величественно уродлив. Его голова напоминала огромный глянцевый купол, густо обросший грубыми огненно-рыжими, даже, пожалуй, оранжевыми волосами, а бледную кожу в несметном количестве усыпали пылающие веснушки; нос представлял собой бесформенный комок плоти; уголки широченного рта резко загибались книзу, придавая лицу жестокое — вполне соответствующее его истинному характеру — выражение; мясистые щеки свисали тяжелыми брылями, а подбородок вызывающе выпирал. Но самым поразительным было то, что с этого жесткого и неприятного лица глядели неожиданно чувствительные и нежные фиолетово-серые глаза — глаза поэта, глаза влюбленного. Он был дальним родственником Престимиона во втором колене со стороны матери и как правитель отдаленного континента Зимроэля подчинялся только понтифексу и короналю Маджипура. Все знали, что корональ его, мягко говоря, не жаловал. Многие другие, впрочем, тоже. Но Самбайл обладал слишком большой силой и властью, чтобы его можно было проигнорировать.

— А почему же добрый Корсибар возражает против начала Игр? — спросил Дантирия Самбайл, все так же обращаясь исключительно к короналю. — Я-то был уверен, что он больше всех обрадуется им. — В обманчиво поэтических глазах внезапно вспыхнул ядовитый огонек. — А не в том ли все дело, что предложение исходит от принца Престимиона?

Даже лорд Конфалюм на мгновение онемел от смелости этого замечания.

Что и говорить, в последнее время между Корсибаром и Престимионом возникла глубоко скрытая, невысказанная неприязнь. Корсибар был единственным сыном короналя, обладал врожденным благородством и повсюду пользовался уважением и любовью. Однако древняя традиция запрещала ему наследовать трон отца. Престимион был гораздо ниже по происхождению и не отличался столь притягательной внешностью, но, по всей вероятности, нынешний корональ намеревался назвать его своим преемником. Кое-кто втайне сожалел о конституционных нормах, которые не дозволяли Корсибару занять трон короналя сразу же после того, как отец освободит его, однако вслух об этом не говорилось, особенно в присутствии самих Корсибара и Престимиона. И уж, конечно, ни словом, ни намеком об этом ни разу не обмолвился лорд Конфалюм.

— Можно ли мне сказать, мой лорд? — негромко произнес Престимион, хранивший молчание с того момента, как вошел в зал.

Конфалюм в рассеянности лениво махнул рукой, давая согласие.

Изящно сложенный, невысокого роста принц обладал, однако, неординарной физической силой. Его тускло-золотистые волосы против моды того времени были коротко острижены, а глаза яркого зеленовато-голубого цвета смотрели остро и пристально. Они казались слишком близко посаженными — возможно, виной тому залегшие под ними глубокие тени. На бледном и узком лице слабо выделялись тонкие губы.

Из-за своего маленького роста Престимион едва ли был заметной фигурой в собрании принцев Замковой горы. Но этот недостаток он с лихвой восполнял проворством, силой мышц, врожденной проницательностью и энергией. Ни в детстве, ни даже потом, когда он стал уже молодым мужчиной, никто не рискнул бы предсказать ему выдающееся будущее, и тем не менее постепенно, особенно в последние годы, он выдвинулся на самые первые позиции при дворе короналя. К настоящему времени всем обитателям Замка и его окрестностей Престимион был известен как избранник короналя, хотя информация эта была, конечно, неофициальной, ибо, пока жив понтифекс, лорд Конфалюм не имел права формально назвать своего преемника.

Принц холодным кивком подтвердил, что заметил разрешение короналя говорить. Бестактные, если не скандально провокационные, слова его родственника из Ни-мойи, казалось, вовсе не задели Престимиона. Но, глядя со стороны, можно было подумать, что его вообще мало что задевает. Он всегда производил впечатление человека крайне рассудочного и вроде бы не предпринимал никаких действий без серьезного обдумывания и расчета. Даже в моменты импульсивных вспышек Престимиона — а такие случались нередко — у тех, кто был их свидетелем, частенько возникали подозрения, что эти эмоциональные взрывы тоже соответствующим образом подготовлены.

Спокойно улыбнувшись Корсибару, затем прокуратору, Престимион, не обращаясь ни к кому конкретно, заговорил:

— Что в конечном счете мы празднуем в ходе Игр, которые традиционно устраиваются по случаю смерти понтифекса? Да, несомненно, завершение жизни великого монарха. Но также и начало нового правления, переход выдающегося короналя на еще более высокий уровень власти — к понтифексату — и выбор одного из принцев царства в качестве всемирного правителя-венценосца. Один цикл завершается, другой начинается. Поэтому Игры должны иметь двойную цель: приветствовать вступление на соответствующие престолы новых монархов, да, но также и почтить того, кто оставляет нас. И потому я считаю вполне допустимым, достойным и естественным начать Игры при живом Пранкипине. Поступая так, мы словно перебрасываем мост между старым и новым правлением.

Он умолк, и в зале воцарилась тишина, которая, правда, почти сразу же была нарушена громкими рукоплесканиями. Конечно же, это Дантирия Самбайл.

— Браво, кузен Малдемар! Браво! Блестящая аргументация! Я голосую за немедленное начало Игр! А что может сказать на это придирчивый Корсибар?

Корсибар, в темных глазах которого тлел лишь частично подавленный гнев, раздраженно взглянул на прокуратора.

— Я с удовольствием начну Игры сегодня же, если так решит большинство, — ответил он напряженным голосом. — И ничего против них не имею. Я лишь поднял вопрос об уместности такого поступка. О непристойной поспешности, если хотите.

— И на этот вопрос блестяще ответил принц Престимион, — сказал герцог Олджеббин Стойензарский. — Да будет так. Я предлагаю изменить формулировку, мой лорд, и объявить Игры обитателей Лабиринта не похоронными, но Играми, проводимыми в честь нашего возлюбленного понтифекса.

— Согласен, — ответил Корсибар.

— Есть ли у кого-нибудь возражения? — обратился к присутствующим лорд Конфалюм. — Нет? Отлично. Быть по сему. Что ж, господа, начинайте готовиться к тому, что мы назовем Понтифексальными играми. Древними и традиционными Понтифексальными играми. Во имя Божества, кому же придет в голову, что ничего подобного прежде не бывало? С тех пор как почил предыдущий понтифекс, минуло сорок с лишним лет, и сейчас едва ли кто-нибудь вспомнит, как на самом деле все должно происходить. Ну, а даже если и вспомнит, вряд ли посмеет высказаться — не так ли? — Корональ широко улыбнулся и обвел взглядом по очереди всех присутствовавших в зале; лишь когда он дошел до Дантирии Самбайла, тепла в его улыбке несколько поубавилось. Затем он повернулся, собираясь уйти, и все расступились, освобождая ему проход к двери. Уже на пороге Конфалюм обернулся к сыну: — Корсибар, если не возражаешь, я желал бы видеть тебя через десять минут в моих покоях.

2

Сообщения о критическом состоянии здоровья понтифекса разлетелись по необъятным просторам Маджипура, от города к городу, от берега до берега — от Пятидесяти Городов Замковой горы по всему широко раскинувшемуся Алханроэлю, через Внутреннее море к Острову Сна, откуда возлюбленная Повелительница Снов рассылала повсюду свои умиротворяющие сновидения, дальше на запад, в гигантские города Зимроэля, вниз, в жаркую зону и раскаленные сухие пустыни южного континента — Сувраэля. «Понтифекс умирает! Понтифекс умирает!» И вряд ли среди неисчислимых миллиардов обитателей Маджипура нашелся хоть один, кто вовсе не испытывал беспокойства, думая о последствиях этой кончины. Ведь считанные единицы способны были припомнить то время, когда Пранкипин еще не занимал один из двух тронов Маджипура. И кто знает, в какую сторону изменится жизнь, когда его не станет?

Весь континент замер в ожидании, опасаясь разрушения сложившихся иерархий, крушения порядка, возникновения хаоса. Смена правителей происходила в последний раз так давно, что люди забыли, насколько сильны освященные традицией уложения. Казалось, что, как только старый император покинет этот мир, возможным станет все, что угодно; а потому жители планеты боялись худшего — ужасных перемен, которые охватят и землю, и море, и отдаленные небеса.

Однако повсюду стояли наготове когорты волшебников и магов, чтобы вести за собой людей в этот трудный период. Время понтифекса Пранкипина было на Маджипуре эпохой расцвета и широкого распространения колдовства.

Давным-давно, когда высокий красавец молодой герцог Пранкипин Халанкский стал короналем, никто не мог даже предположить, что именно по его воле мир буквально заполонят волшебники и чародеи.

Оккультные знания всегда представляли собой существенный элемент в жизни Маджипура, особенно в области толкования сновидений. Но до прихода к власти Пранкипина тайные искусства, такие, например, как умение, лежа рядом с человеком, жаждущим узнать скрытый смысл своего сна, погрузиться в его «я» и дать верное истолкование, были принадлежностью только низших слоев общества — бесчисленных масс рыбаков и ткачей, сборщиков хвороста и красильщиков, тележных мастеров и гончаров, кузнецов и колбасников, брадобреев и мясников, акробатов и жонглеров, лодочников и торговцев вяленым мясом морских драконов…

В этой среде издавна процветали любопытные культы — странные верования, зачастую исполненные дикости и насилия и обращенные к силам, которые находились вне пределов понимания простых смертных. Сторонники такого рода культов имели собственных пророков и шаманов, собственные амулеты и талисманы, устраивали собственные празднества, ритуалы и шествия. Те же, кто принадлежал к более высоким сферам общества — торговцы, промышленники и тем более представители аристократии — не усматривали в древних религиях никакого серьезного вреда. Возможно, считали они, бедняки, уверовавшие в эти бредни, способны извлечь из них даже какую-то пользу для себя. С другой стороны, мало кто из представителей высшего общества осмелился бы сознаться в своей хоть какой-либо причастности к «фантазиям и суевериям» низших классов.

Но просвещенная политика короналя лорда Пранкипина позволила Маджипуру вступить в великолепный золотой век экономического процветания, благодаря которому благосостояние всех слоев общества заметно возросло. А вслед за приобретением богатства часто приходит чувство неуверенности, опасение утратить достигнутое. Такие чувства в свою очередь порождают тоску по новой сверхъестественной защите. Ощущение собственного благосостояния вызывает стремление к повышенному самооправданию, ненависть к прозе жизни и жажду новизны.

Но наступившему на Маджипуре процветанию сопутствовала не только доверчивая готовность воспринять новые религии, но также и жадность, непорядочность, лень, жестокость, распущенность, дикая невоздержанность, пристрастие к роскоши и множество подобных человеческих недостатков, большая часть которых была доселе практически не известна обитателям планеты. И эти новообретения также оказали заметное влияние на перемены, произошедшие в обществе Маджипура.

Одним из таких изменений оказалось распространение среди имущих классов оккультных течений, созданных нечеловеческими расами вруунов и су-сухирисов, которые прибыли на Маджипур как раз во время понтифексата лорда Пранкипина. Эти народы давно и активно практиковались в искусствах гадания и предсказания будущего, и благодаря хитрости их волшебников и загадочным устройствам, которые они создавали, люди, стремившиеся познать чудеса, видели не только внешний облик предстоящих событий, но еще и огромное множество иных диковин: горгон и кокатрис, саламандр и крылатых змей, покрытых перьями василисков, которые, шипя, плевались струйками пламени; люди получили возможность заглядывать сквозь полные темного дыма пропасти и двери из белого огня в иные вселенные и владения богов, полубогов и демонов. Возможно, так лишь казалось тем, кто верил своим глазам, поскольку было и немало скептиков, утверждавших, что это просто-напросто мошенничество, ловкость рук и прискорбные заблуждения. Правда, количество ироничных наблюдателей неуклонно сокращалось.

Амулеты и талисманы носили все и повсюду, везде пахло фимиамом, огромным спросом пользовались мази, которыми натирали дверные косяки и пороги для защиты от сил зла. Среди нуворишей стало модным консультироваться с предсказателями по поводу ведения дел и вложения капиталов. А позднее наиболее респектабельные из новых культов и мистических учений получили одобрение и более высокородных и образованных людей. Аристократки, а потом и аристократы начали нанимать личных астрологов и предсказателей, и в конце концов сам лорд Пранкипин дал формальное благословение многим из такого рода экзотических увлечений. Все больше и больше времени проводил он в обществе магов, кудесников, прорицателей и прочих знатоков эзотерических искусств. Мудрость обширного штата волшебников при его дворе находила постоянное применение в государственных делах.

К тому времени, когда Пранкипин унаследовал титул понтифекса и переселился в Лабиринт, а Конфалюм принял от него звание короналя, такое положение вещей укоренилось настолько глубоко, что изменить его было практически невозможно. Ни один из ближайших советников нового правителя не мог сказать, почему лорд Конфалюм на первых порах поддерживал оккультные дисциплины, — следовал ли он своим внутренним убеждениям или же просто желал сохранить статус-кво. Но со временем он стал столь же искренним защитником философий магии, каким прежде был Пранкипин. Ну а поскольку и понтифекс и корональ оказались едины в этом вопросе, колдовство получило на Маджипуре широчайшее распространение.

И потому в это смутное время множество последователей тех темных искусств, которые еще недавно воспринимались лишь как странные и курьезные, предлагали не менее странные и курьезные утешения миллионам и даже миллиардам испуганных обывателей, в чьих душах поселилось глубокое беспокойство по поводу предстоящих перемен.

В Сайсивондэйле, деловом и торговом центре, через который проходили все караваны, направлявшиеся из западной части Алханроэля в процветающие города Замковой горы, происходила Мистерия Зрящих — обряд, призванный обратить вспять злобных демонов, которые — таково было всеобщее убеждение — непременно должны были вырваться на волю в момент кончины понтифекса.

Расположенный посреди обширной равнины Сайсивондэйл посещали не ради архитектурных достопримечательностей и изысканных городских пейзажей. Двигаясь от него в любом направлении, можно было преодолеть тысячу миль и не встретить ничего, кроме сухой, пыльной, безжизненной степи. Совершенно плоский унылый город в самом сердце плоских унылых земель. Единственное достоинство Сайсивондэйла состояло в том, что к нему сходилось более десятка крупнейших дорог континента.

Широкие тракты, во всех направлениях пересекавшие лишенный жизненных красок ландшафт, скрещивались здесь, словно спицы гигантского колеса. Один шел из большого портового города Алаизора на запад, три протянулись с севера, еще три — с юга; не менее пяти трактов связывали Сайсивондэйл с грандиозной Замковой горой, возвышавшейся далеко на востоке. Бульвары и проспекты Сайсивондэйла были проложены в форме концентрических окружностей, что позволяло без труда попасть с каждой из радиальных дорог на любую другую. А все улицы, соединявшие между собой кольца проспектов, представляли собой ряды похожих, как близнецы, девятиэтажных складских помещений с плоскими крышами, в которых хранились товары, предназначенные для доставки в различные провинции континента.

Внешний облик этого непривлекательного, но игравшего важную роль в экономике планеты города полностью соответствовал его функциям. Расположенный в той области Алханроэля, где почти не бывало дождей, — лишь в течение двух зимних месяцев выпадало немного моросящих осадков — Сайсивондэйл был лишен величественных, прекрасных и причудливо оформленных садов, составлявших отличительную черту едва ли не всех городов Маджипура. Однообразие его широких, пустых и пыльных улиц, на которые, не мигая, взирал золотисто-зеленый глаз солнца, лишь кое-где оживляли неприхотливые колючие кустарники да высаженные длинными редкими рядами по обеим сторонам деревья; приземистые пузатые камагандовые пальмы, бессильно свешивающие свои серовато-сиреневые ветви, неприветливые кусты лумма-лумма, похожие на валуны с листьями (они росли чрезвычайно медленно, словно на самом деле были вырезаны из камня), остроконечные гараведы, которые цветут лишь раз в сто лет, устремляя к небу свой единственный зловеще-черный конусообразный цветок, высотой в три человеческих роста.

Словом, Сайсивондэйл не отличался прелестью. Но в нем зародился культ Зрящих, а процессии, которые устраивали Зрящие во время своих мистерий, хотя бы на непродолжительное время приносили на серые улицы города не свойственную им красоту.

Вот и сейчас они с танцами и песнопениями шествовали вдоль бесконечных и однообразных рядов складских построек, обрамлявших Большой Алаизорский бульвар. Во главе процессии бежала многочисленная группа молодых женщин в белоснежных одеждах; они на бегу мели мостовую халатинговыми ветками, усыпанными великолепными темно-алыми и золотыми цветами — их за баснословную цену доставляли с Замковой горы. Следом за ними танцующей походкой выступали юноши в куртках-безрукавках, расшитых сверкающими осколками зеркал; они умащивали улицы бальзамами и благовонными мазями. Потом стройными рядами шли коренастые певцы, тянувшие под аккомпанемент пронзительных звуков труб и флейт одну и ту же фразу: «Дорогу святыням! Дорогу! Дорогу!»

За ними в гордом одиночестве шествовала устрашающе гигантская женщина в алых башмаках с толстенными подошвами. Она держала обеими руками огромный двуглавый посох, то и дело вздымая его над головой. К широким плечам великанши были прикреплены два больших темных крыла — они мерно взлетали и опускались в такт резким ударам барабанов, которые несли двое барабанщиков в масках, выступавшие сзади на почтительном расстоянии. Следом за этой группой по шестеро-семеро в ряд шли посвященные культа, чьи лица скрывались под черной вуалью. Головы как мужчин, так и женщин были тщательно выбриты и покрыты для блеска особой мазью, а потому возвышавшиеся над скрученными вуалями макушки походили на глыбы полированного мрамора.

Посвященные, шедшие в первом ряду, несли семь предметов, которые Зрящие относили к числу своих главных святынь и выставляли на публичное обозрение только в наиболее важных и торжественных случаях. Один держал над головой украшенный чудесной резьбой каменный светильник диковинной формы, из которого с устрашающим рокотом вздымались высокие языки желтого пламени; второй нес пальмовую ветвь, оплетенную изящно сделанными золотыми змейками с широко раскрытыми ртами; рядом плыло в воздухе огромное изваяние раскрытой человеческой длани, средний палец которой был неестественным и угрожающим образом выгнут назад; четвертый посвященный нес серебряный сосуд в форме женских грудей, из которых на мостовую изливалась неиссякаемая струя дымящегося благоуханного млека; пятый держал огромное деревянное опахало и размахивал им с такой энергией, что толпившиеся по сторонам улиц зеваки в испуге отшатывались. Шестой тащил изображение маленького пухлотелого божества с лишенным черт лицом, а седьмой брел, согнувшись под тяжестью мужского полового органа чудовищной величины, вырезанного из цельного куска искривленного пурпурного дерева.

— Воззрите и поклонитесь! — взывали участники шествия.

— Мы зрим! Мы зрим! — отвечали им из толпы зрителей.

Следом двигались новые танцоры, но эти уже пребывали в состоянии безумного горячечного экстаза. Они метались по всей ширине улицы из стороны в сторону, как будто с тротуаров их хлестали жгучие огненные бичи, и испускали короткие нечленораздельные вопли, напоминавшие визг обезумевших животных. Когда они прошли, появилась пара угрюмых величавых скандаров; осторожно ступая, они несли на крепком деревянном шесте Ковчег Мистерий, где, как говорили, хранились наиболее почитаемые и ценные реликвии, которые не должны открываться человеческому взору вплоть до самого конца времен.

И наконец, в великолепной сверкающей колеснице черного дерева, сплошь инкрустированного серебром, явилась устрашающая фигура верховного жреца, Провозвестника Мистерий — обнаженного мужчины феноменального роста, костлявое тело которого было окрашено наполовину в черный, наполовину в золотой цвет. Лицо его скрывалось под маской, а голову венчало резное изваяние ужасной собачьей морды с желтыми глазами, широко раскрытой пастью и стоящими торчком острыми ушами. В одной руке Провозвестник Мистерий держал тонкий жезл, обвитый золотыми змеями с раздутыми шеями и красными сверкающими глазами, а в другой — ременный кнут.

Проезжая вдоль выстроившихся толп, он в знак благословения непрерывно кивал головой направо и налево, а время от времени сплеча хлестал зрителей кнутом. Люди приветствовали его радостными воплями и падали перед ним ниц — сотни, тысячи простых обывателей Сайсивондэйла, здравомыслящих тружеников, сейчас, пребывая в экстазе, всхлипывали, визгливо хохотали, обливались слезами, подпрыгивали, как безумные, воздевали руки к небу и пронизывали взглядами пустынную ширь в ожидании знамения, свидетельствующего о высшем милосердии. Струйки слюны стекали по их подбородкам, глаза закатывались так, что порой были видны одни лишь белки.

— Спасите нас! — кричали они. — Спасите нас!!!

Но от чего они стремились спастись и кто, по их представлениям, должен был принести им спасение, в этой мятущейся толпе, протянувшейся вдоль Большого Алаизорского бульвара, могли сказать лишь немногие, а может быть, и никто не мог.

В тот же самый день в продуваемом всеми ветрами городе Сефараде, что разлегся на вершине большого холма на западном побережье Алханроэля, группка магов, облаченных в шафранного цвета ризы, ярко-пурпурные стихари и желтые башмаки, держала путь к скале, известной в округе под названием Кресло лорда Залимокса, откуда открывался широкий вид на вечно бурлящие воды Внутреннего моря. Это были пятеро мужчин и три женщины человеческой расы, все высокие и представительные; облик и манеры позволяли безошибочно определить их благородное происхождение. Их лица были раскрашены голубой пудрой, а глаза обведены ярко-алыми кругами. В руках все они держали длинные белые жезлы из ребер морского дракона, сплошь покрытые резьбой, изображавшей мистические руны. Считалось, что это была письменность Старших богов.

За магами длинной неровной цепочкой тянулись обитатели Сефарада, бормотавшие молитвы, обращенные к неведомым древним богам. Направляясь к морю, они вновь и вновь делали руками знак морского дракона: шевеление пальцев должно было символизировать взмахи широких кожистых крыльев, а изгибание запястья — движение могучей шеи.

Многие из тех, кто следовал за магами к Креслу лорда Залимокса, относились к расе лиименов. Они составляли самую тихую и незаметную часть населения города; хрупкие человечки с грубой шершавой кожей. С их темных плоских лиц, ширина которых превосходила высоту, смотрели три круглых глаза, сверкавшие, как раскаленные угли. Эти простые рыбаки и крестьяне, дворники и разносчики сосисок уже на протяжении многих веков считали обитавших в морях Маджипура нелетающих драконов с широкими крыльями полубожественными существами. По их верованию, драконы занимали промежуточное положение между населявшими планету смертными созданиями, принадлежавшими к множеству различных гуманоидных и негуманоидных рас, и богами, которые некогда владели гигантской планетой, но давным-давно по неведомым причинам покинули ее, направившись неведомо куда. Они верили, что в один прекрасный день эти боги вернутся, чтобы вновь вступить во владение тем, что принадлежит им по праву. И сейчас кучка — пятьдесят, а может быть, и сто — лиименов из Сефарада торопилась на берег моря, чтобы умолять своих отсутствующих богов поторопиться с возвращением.

Но сегодня они были не одиноки. По городу пронесся слух о том, что стая морских драконов должна нынче подойти чуть ли не вплотную к берегу. Это было потрясающе само по себе, ибо мало кто мог припомнить, когда еще пребывающие в бесконечных странствиях драконы подходили к этому побережью Алханроэля настолько близко, чтобы их можно было рассмотреть с земли. А слухи о том, что эти гигантские существа имеют мистическое происхождение и обладают способностью сообщаться с теми самыми таинственными древними богами, о которых на протяжении долгих лет талдычат лиимены, усиливали всеобщее возбуждение. Эти слухи охватили все расы, населявшие город, с такой же скоростью, с какой огонь в ветреный день охватывает высохший кустарник. В цепочке пилигримов, упрямо карабкавшихся на прибрежные скалы, чтобы попасть на берег, были люди, хьорты, гэйроги и даже несколько вруунов и су-сухирисов.

А далеко в море сегодня можно было различить какие-то тени, контуры, и их вполне можно было принять за очертания драконов.

— Я вижу их! — в изумлении и восторге прокричал соседу один из паломников. — Чудо! Драконы здесь!

Возможно, они действительно приближались? Плывущие в морской дали горбатые серые тени, похожие на большие бочки. Широко распростертые над водой темные крылья. Драконы? Да, может быть. А может быть, обман зрения, порожденный игрой солнечных бликов среди пенистых гребней волн.

— Я вижу их! Вижу! — продолжали на разные голоса вопить паломники. Каждый из них набирался уверенности от соседа и в свою очередь заражал его собственной убежденностью.

На самой вершине скалы, известной под названием Кресло лорда Залимокса, маги в шафранных одеяниях и ярких шелковых стихарях один за другим воздели горе свои жезлы из гладкой белой кости, уставили их в море и исполненными величайшей торжественности голосами принялись выпевать слова никому не ведомого языка:

— Маазмурн… Сейзимур… Шейтун… Сепп!

Из собравшейся близ воды толпы давних приверженцев этой веры, новообращенных и просто любопытных вырвался ответный многоголосый крик:

— Маазмурн… Сейзимур… Шейтун… Сепп!

А с моря, как всегда, доносились ритмичные шелестящие вздохи прибоя, которые каждый из собравшихся богомольцев был волен истолковать как ему заблагорассудится.

В Дюлорне, изумительном, искрящемся алмазным блеском городе, возведенном из полупрозрачного камня на западе Зимроэля гэйрогами — похожими на рептилий существами — были отменены представления, проходившие в Непрерывном цирке. В это тревожное время колоссальное круглое здание служило более высоким, святым целям.

Все здания Дюлорна, кроме этого, представляли собой легкие искрящиеся творения ничем не сдерживаемой фантазии. Гэйроги возвели Дюлорн из беловатого, почти прозрачного минерала — кальцита — с очень высокой степенью преломления. Они с замечательным искусством создали из него изящные башни прихотливых форм, обильно изукрашенные, с многогранными выступами и готовыми взлететь в небо контрфорсами и аркбутанами, стройными шпилями и удивительными диагональными амбразурами — и все это сверкало и переливалось, словно было постоянно залито лучами полуденного солнца.

Одно лишь здание Непрерывного цирка, расположенное в восточной части города, представляло собой очень простой с виду круглый барабан высотой в девяносто футов и такого диаметра, что туда могли легко вместиться несколько сотен тысяч зрителей. Поскольку гэйроги с похожими на змей волосами и раздвоенными языками спали по несколько месяцев кряду, а в оставшееся время жадно стремились наверстать упущенные развлечения, в цирке постоянно проходили разнообразнейшие представления. Выступали жонглеры, акробаты, клоуны, дрессировщики, фокусники, левитаторы, пожиратели огня и живых тварей… Каждый номер неизбежно должен понравиться хоть кому-нибудь, и множество артистов — по двадцать, а то и более — одновременно выступали на гигантской арене; непрерывно, каждый час, каждый день года.

Но сейчас вся эта масса развлечений уступила место цирку иного рода. В городе потрясающей, единственной в своем роде красоты с некоторых пор возникло новое отношение к телесному уродству: его стали воспринимать как воплощение чего-то божественного. И теперь со всех концов Маджипура сюда везли самых разных монстров, чтобы поклоняться им и умолять вступиться за народ перед темными силами, надвигающимися на мир.

По арене цирка, горделивые, словно полубоги, расхаживали карлики и гиганты, горбуны и гномы, полоумные и живые скелеты, туго обтянутые кожей — образчики всевозможных врожденных деформаций, жалкие порождения несчастных родителей. Здесь были представлены все страшилища, когда-либо являвшиеся людям в кошмарах, немыслимые чудовища, создания с настолько фантастическим обликом, что и вообразить невозможно: люди, гэйроги, скандары, хьорты… Монстры не были разделены по расам, все шли вперемешку: два гэйрога, сросшиеся спинами от плеч до ягодиц, причем их тела были вывернуты так, что головы были обращены лицами одна к другой, а ноги смотрели в разные стороны; лишенная костей женщина, руки которой по-змеиному извивались во всех направлениях; мужчина, чью рыжеволосую голову украшал оранжевый птичий клюв, загнутый, как у милуфты, но куда более острый и опасный на вид; и другой мужчина, тело которого в ширину было больше, чем в высоту, а руки походили на недоразвитые ласты; четверка тощих лиименов, связанных друг с другом длинной пуповиной, похожей на черную веревку; человек с одним огромным глазом посреди лба и другой — с одной ногой, подобно пьедесталу начинавшейся от обоих бедер; и еще один — со ступнями на руках и кистями рук, росшими из щиколоток..

Все эти создания по очереди демонстрировались каждому сектору колоссального зрительного зала: арена плавала в огромном бассейне, наполненном ртутью, и, приводимая в движение скрытыми механизмами, медленно вращалась, совершая полный оборот за час с небольшим. Во время регулярных представлений цирка зрители, занимавшие места в бесчисленных ярусах, разбегавшихся концентрическими окружностями от сцены до самого потолка огромного барабана, спокойно сидели на своих местах, а вращающаяся арена постепенно представляла им всех выступавших.

Но сейчас на арене происходило религиозное таинство. И потому зрителям было позволено то, что никогда не допускалось на обычных представлениях: спускаться с трибун на сцену. Отряд стражников-скандаров поддерживал порядок; резкими ударами длинных дубинок они заставляли взволнованных богомольцев, сорвавшихся с мест, выстраиваться в очереди и поторапливали тех, кто уже получил желанное благословение и должен был уступить место следующим. Медленно, терпеливо присутствовавшие пробирались на возвышение, преклоняли колени перед тем или иным уродцем, благоговейно прикасались к его колену, или ступне, или краю одежды и уходили прочь.

И лишь в пяти точках, находившихся на равном расстоянии одна от другой, — на остриях огромной воображаемой звезды — среди этого несчетного множества чудищ и их поклонников можно было найти островки свободного пространства. Там обретались существа, обладавшие наивысшей святостью из всех; гермафродиты — создания, сочетавшие в своем теле признаки и мужской и женской природы и таким образом воплощавшие единство и гармоничность космоса. Сохранение этой гармонии было предметом самых страстных чаяний всех обитателей Маджипура.

Никто не имел представления о происхождении гермафродитов. Кое-кто утверждал, что родиной их является Триггойн, полумифический город, расположенный в северных пределах Алханроэля, где, по легендам, обитали исключительно волшебники. Некоторые где-то слышали, что они пришли из Тиломона, или Нарабаля, или Ни-мойи, или еще какого-то города на Зимроэле. Было мнение, согласно которому они явились из Нату-Горвину, что на отдаленном Сувраэле — правда, тем, кто так говорил, сразу же возражали, что они происходят из одного из великих городов Замковой горы. Так что единого мнения о том, откуда гермафродиты приходят в мир, не было. Однако подавляющее большинство пребывали в убеждении, что все они родились одновременно от ведьмы, которая оплодотворила самое себя без постороннего участия, с помощью одних лишь могущественных заклинаний.

Гермафродиты были хилыми, бледными, маленькими существами, ростом не выше детей, но при этом их тела обладали всеми внешними признаками зрелости. У троих были нежные женские лица, определенно женские, хотя и небольшие, груди и в то же время хорошо развитые мужские гениталии. Оставшиеся двое имели мужские торсы: мускулистые, поросшие курчавыми жесткими волосами, с широкими плечами и плоской грудной клеткой, но тем не менее плавные линии бедер и пухлые округлые ягодицы, а там, где ноги соединялись, не было и намека на мужские органы размножения.

Обнаженные, безразличные, они весь день и всю ночь демонстрировали себя в пяти вершинах невидимой звезды, надежно огражденные от изумленных, жаждущих чудес толп народа линиями холодного алого колдовского пламени, через которые никто не осмеливался переступить, и отрядами вооруженных дубинками невозмутимых и непреклонных скандаров.

Словно пришельцы из какой-то совершенно иной сферы бытия, гермафродиты отстраненно взирали на проходившие неподалеку от них толпы народа. Испуганные неведомым будущим жители Дюлорна день и ночь нескончаемым потоком текли через барабан Непрерывного цирка; тысячи, сотни тысяч поклонялись священным чудовищам, умоляюще протягивали руки к бесстрастным гермафродитам и отрывисто выкрикивали мольбы срывающимися от волнения голосами, настолько визгливыми, что, казалось, способны были проткнуть само небо. Богомольцы беспрестанно повторяли те же слова, что обращали к небесам участники шествия по улицам Сайсивондэйла: «Спасите нас… Спасите нас…»

Далеко к югу от Дюлорна, в сердце огромного Зимроэля, располагался населенный людьми город Нарабаль, где не знали, что такое зима, где буйная растительность чувствовала себя в полной безопасности под защитой густого, влажного, теплого воздуха и где процветал культ флагеллантов. Мужчины в белых одеждах, перекрещенных широкими желтыми полосами, бешеными прыжками носились по улицам, потрясая мечами, булавами и кинжалами. Время от времени они неожиданно останавливались, склоняли головы так, чтобы длинные волосы закрывали их лица, и принимались приплясывать сначала на одной, а потом на другой ноге, неистово мотая головами и безжалостно кусая себя за руки, но при этом, казалось, не чувствуя боли. Исполненные дикого веселья, они полосовали свои тела ножами или же подставляли обнаженные спины женщинам, которые хлестали их плетьми, сделанными из гибких лоз сокки с вплетенными в них тяжелыми бабками блавов. На мостовых блестели лужи крови, которую смывали и уносили прочь струи благодатных нарабальских дождей.

— Ямагай! Ямага! — непрерывно выкрикивали флагелланты. Никто не знал значения этих слов, но окружающие были убеждены, что в них кроется великая мощь и эти люди остаются нечувствительными к боли от ножей и плетей, пока кричат: «Ямагай! Ямага! Ямагай! Ямага!»

Кровь буйволов-бидлаков — вот чем надеялись очиститься жители находившейся в семи тысячах миль к востоку от Дюлорна блистательной Ни-мойи, величайшего из городов западного континента. Сотнями они набивались во вновь выкопанные подземные святилища и, тесно прижимаясь друг к другу плечами, жадно вглядывались сквозь частые решетки вверх, где стояли, распевая, маги в богатых ритуальных облачениях и золотых шлемах, увенчанных трепещущими султанами в виде крестов из красных перьев. А на решетки заводили медлительных толстоногих бидлаков: сверкали длинные ножи, и кровь яркими струями текла вниз, на молящихся, которые, грубо отталкивая друг друга, стремились подставить запрокинутые лица под алый поток, поймать кровь губами, набрать ее в ладони, смочить ею глаза, размазать кровь по одежде… С нечленораздельными криками безумной радости они принимали кровавое причастие; от него кружились головы, воспламенялся дух. А потом они поднимались наверх; одни, приплясывая, уходили в неизвестном направлении, другие, нетвердо держась на ногах, брели куда глаза глядят, а третьи, видя, как на решетку заводят очередного обреченного бидлака, возвращались в подземный полумрак.

В золотом Сиппульгаре, расположившемся на противоположном конце света, на солнечном стойенском побережье Алханроэля, поклонялись Времени. Люди возносили мольбы безжалостной крылатой змее с ликом хищной всепожирающей джаккоболы, извечно летавшей над миром. Стеная, причитая, распевая, они под гром литавр, режущий уши звон цимбал и похожие на лошадиное ржание вопли труб возили по улицам образ божества, установленный на специальной повозке, сделанной из свежевыдубленной кожи вольванта, натянутой на раму из ярко-зеленой древесины габелы. А вслед за избранными, коим выпала честь везти повозку божества, следовали прочие добрые горожане золотого Сиппульгара, раздетые до набедренных повязок и сандалий; на их потных телах пестрели широкие полосы яркой краски, а лица были неотрывно обращены к небу.

В Банглкоде, расположенном на широком уступе неподалеку от вершины Замковой горы, причиной всеобщего страха являлись затмения лун. Особенно ужасным было исчезновение с небес Великой Луны. Чуть ли не каждую ночь кто-нибудь замечал, что свет одной из лун блекнет, и с выпученными от ужаса глазами, завывая, кидался бежать по улицам. Но в Банглкоде имелись могучие волшебники, чьей специальностью как раз и было возвращение лун в небеса. И, когда народ принимался горестно оплакивать исчезновение лун, эти колдуны выходили на улицы и принимались колотить в медные тарелки, дуть в трубы, испускавшие громкие визгливые вопли, звенеть цимбалами и воздевать к небесам священные жезлы. «Пойте!» — требовали они. Люди принимались петь, и постепенно — не спеша, потихоньку — луна послушно вновь обретала свой утраченный было блеск, а толпы все еще стенающих, но тем не менее радующихся очередному избавлению от злой напасти людей возвращались в свои дома. А на следующую ночь все повторялось снова.

— До чего же тревожное время эта эпоха чудес и таинств, — заметила Кунигарда, Хозяйка Острова Сна, а иерарх Внутреннего храма Табин Эмилда, ближайшая наперсница Повелительницы Снов, в ответ лишь кивнула со вздохом, так как в последние дни они уже не раз беседовали на эту тему.

Обязанностью Хозяйки Острова Сна было еженощно нести умиротворение и мудрость в мысли миллионов спящих, и сейчас она пускала в ход всю имеющуюся в ее распоряжении колоссальную энергию, чтобы вернуть миру покой. Древние аппараты, установленные в рукотворных каменных пещерах, рассылали нежные послания Повелительницы Снов и ее многочисленных помощников по всему свету, чтобы возродить в людях спокойствие, терпение, веру в себя и будущее. Для тревог нет никаких оснований, говорили эти послания. Понтифексы Маджипура умирали уже множество раз, Пранкипин заслужил отдых. Корональ лорд Конфалюм готов к исполнению своих новых обязанностей; его место займет новый корональ, пригодный для этой должности ничуть не меньше, чем Конфалюм; грядущее бытие будет столь же гармоничным, каким оно было прежде, и таким оно пребудет вовеки, ибо мир будет существовать вечно.

Все это леди Кунигарда доподлинно знала и каждую ночь сообщала всему населению планеты. Но ее усилия были тщетны, так как она собственной персоной являлась одним из знамений грядущих перемен, и потому сновидения, посылаемые ею, внушали не меньше тревоги, чем все остальные события, лишь потому, что она самолично присутствовала в них.

Ее пребывание в качестве Хозяйки Острова приближалось к неизбежному завершению вместе с жизнью понтифекса. По давней традиции, власть над островом получала мать короналя или кто-либо из его ближайших родственниц. И потому после воцарения Конфалюма на вершине Острова Сна поселилась его мать. Но Пранкипин пребывал на посту понтифекса столь долго, что мать Конфалюма скончалась, и ей наследовала Кунигарда, старшая сестра короналя. Кунигарда была Хозяйкой Острова Сна уже двадцать лет. И вскоре ей предстояло уступить место принцессе Териссе, матери Престимиона, раскрыть ей тайну древних механизмов, скрытых в недрах острова, а затем удалиться на террасу Теней, где, согласно той же традиции, доживали свой век отошедшие от дел Повелительницы Снов. Всем на свете это было известно, и это было еще одной причиной всеобщего смятения и нестроения в мыслях.

— Я уверена лишь в том, что истина и мир в конце концов восторжествуют, — сказала Кунигарда иерарху Табин Эмилде. — Старый император умрет, на трон сядет новый корональ, а сюда прибудет новая Хозяйка. Возможно, возникнут определенные трудности, но в конце концов все придет в порядок. Я верю в это всей душой.

— И я тоже, госпожа, — ответила Табин Эмилда. Но при этих словах она опять вздохнула и отвернулась в сторону, чтобы Хозяйка не увидела печали и сомнения в ее глазах.

Итак, ничто в мире нельзя было противопоставить магии и всеобщему страху. В тысячах городов устрашающе уверенные в себе маги заявляли: «Вот путь спасения, вот те заклинания, которые спасут мир». А исполненные печали и страха люди, жаждущие спасения от неведомой, но неизбежной опасности, отвечали им: «Да, мы согласны, покажите нам этот путь». Внешние проявления во всех городах были различными, но тем не менее повсюду события происходили в сущности одинаково: процессии, дикие пляски, стоны флейт, завывания труб, знамения и чудеса… бойкая торговля амулетами, многие из которых были просто омерзительными… потоки крови и вина, зачастую смешивавшиеся между собой… благовонные курения, отвратительная вонь, заунывные напевы участников мистерий, заклинание демонов, поклонение богам… яростно сверкающие ножи и страшный свист кнутов. Каждый день что-то новое, неведомое. Такой была жизнь на гигантской планете, населенной мириадами различных существ, охваченных лихорадочной тревогой в ожидании завершения эпохи понтифекса Пранкипина и короналя лорда Конфалюма и наступления эпохи понтифекса Конфалюма и короналя лорда Престимиона.

3

Покои, в которых проживал корональ, когда у него возникала необходимость посетить столицу понтифексата, были расположены на самом глубоком уровне императорского сектора Лабиринта, на противоположной стороне от той, где находилась уединенная опочивальня, в которой лежал, ожидая смерти, понтифекс Пранкипин. Когда принц Корсибар вступил в извилистый коридор, ведущий к апартаментам отца, слева от него из тени беззвучно выступила высокая угловатая фигура.

— Не согласится ли принц уделить несколько мгновений, чтобы выслушать меня? — спросила фигура.

Корсибар узнал говорившего. Это был его личный маг, астролог, толкователь снов и предсказатель судьбы, Санибак-Тастимун, которого принц ввел во внутренний круг своих приближенных. Внешне равнодушный ко всему и холодный в обращении, он принадлежал к расе су-сухирисов.

— Меня ожидает корональ, — ответил Корсибар.

— Я понимаю это, господин, и прошу всего лишь несколько мгновений.

— Но…

— Возможно, это принесет вам большую пользу.

— Тогда ладно, Санибак-Тастимун. Но это должно быть действительно несколько мгновений. Куда мне идти?

Су-сухирис жестом указал на полуоткрытую дверь полутемной комнаты по другую сторону коридора. Корсибар шагнул вслед за собеседником. Они оказались в тесной и пыльной, с низким потолком кладовой, загроможденной метлами, ведрами и прочими инструментами для уборки.

— Это что, склад уборщика, Санибак-Тастимун?

— Это подходящее место для важного разговора, — ответил су-сухирис, закрывая дверь.

Единственным освещением здесь была тусклая лампочка. Корсибар отдавал должное мудрости Санибак-Тастимуна, но ему еще никогда прежде не доводилось находиться настолько близко от су-сухириса, и он ощущал неприятное волнение, граничившее с недоверием. Стройная двухголовая фигура Санибак-Тастимуна возвышалась над ним на добрых семь дюймов, а длинноногому принцу редко приходилось смотреть на кого-либо снизу вверх. От чародея исходил свежий сухой аромат, напоминавший запах опавших листьев, сжигаемых теплым осенним днем. Этот запах не был неприятным, но сейчас, на столь близком расстоянии, казался слишком сильным.

Народ су-сухирисов появился на Маджипуре, по историческим меркам, совсем недавно. В большинстве своем они прибыли благодаря политике, принятой лет шестьдесят тому назад, в начале правления короналя Пранкипина, и возродившей переселение на гигантскую планету народов нечеловеческих рас. Конусообразно сужавшиеся кверху безволосые туловища су-сухирисов переходили в длинную — в целый фут — крепкую шею, на раздвоенной верхушке которой сидели две узкие, похожие на веретена головы. Корсибар сомневался, что когда-либо полностью привыкнет к их странной, на человеческий взгляд, внешности. Но в такие времена было бы безумием не иметь в своем окружении одного-двух надежных некромантов, а с тем, что народ су-сухирисов достиг высшей степени искушенности в искусствах некромантии и предсказания будущего и прочих подобных вещах, были согласны все.

— Ну?.. — нетерпеливо спросил Корсибар. Обычно беседу вела левая голова су-сухириса, и лишь во время прорицаний звучал холодный, четкий голос правой. Но на сей раз обе головы говорили одновременно; их голоса, различавшиеся по тону на половину октавы, звучали вместе так же согласно и разборчиво, как и по отдельности.

— Вниманию вашего отца были предложены тревожные новости, касающиеся непосредственно вас, господин.

— Что, мне грозит опасность? Но если это так, то почему он узнает новости раньше меня?

— Вам ничего не угрожает, ваше превосходительство. Но лишь в том случае, если вы позаботитесь о том, чтобы не пробудить волнения в груди вашего отца.

— Что за волнение? Объяснитесь наконец, — резко бросил Корсибар.

— Если вы припомните, в гороскопе, который я составлял для вас несколько месяцев тому назад, было сказано, что вас в ближайшем будущем ждет величие. «Вам предстоит потрясти мир, принц Корсибар» — вот что я сказал вам тогда. Вы помните это?

— Конечно. Кто же может забыть подобное пророчество?

— А теперь то же самое предсказание было сделано относительно вас одним из оракулов вашего отца. Причем слово в слово: «Ему предстоит потрясти мир». Это, безусловно, не может быть простым совпадением, Пророчество вызвало чрезвычайное беспокойство короналя. Его высочеству предстоит в скором времени расстаться с миром активных действий, и он, конечно, не одобрит никаких потрясений в это время. Эти сведения попали ко мне из заслуживающих доверия источников в ближайшем окружении вашего отца, господин.

Корсибар хотел было взглянуть волшебнику прямо в глаза, но эта попытка не привела ни к чему, кроме мимолетной вспышки раздражения: он не смог решить, в которую из двух пар льдистых изумрудно-зеленых глаз следует смотреть. К тому же ему приходилось задирать голову вверх.

— Я не могу понять, какое же беспокойство могло у него вызвать это предсказание, — напряженным голосом произнес он. — Я не желаю причинять ему какой-либо вред, и он знает об этом. Как я могу сделать что-то подобное? Он мой отец, он мой король. И если мне суждено потрясти мир, то это означает, что свершенные мною большие дела порадуют его. Вся моя прежняя жизнь была наполнена охотой, едой, попойками да азартными играми, но теперь, вероятно, мне предстоит нечто важное — вот о чем, скорее всего, говорит ваш гороскоп. Что ж, тогда крикнем «ура!» в мою честь. Может быть, я проведу морскую экспедицию от одного берега Великого моря до другого или же углублюсь в пустыню и обнаружу там захороненное и всеми забытое сокровище меняющих форму, а может быть… Да кто знает?.. Во всяком случае, не я. Так или иначе, это будет нечто грандиозное, и лорд Конфалюм, конечно, останется очень доволен.

— Я подозреваю, что он опасается какого-нибудь опрометчивого и безумного поступка с вашей стороны, который принесет миру большой вред.

— Что?!

— Да, я уверен в этом.

— Неужели же он относится ко мне, как к капризному ребенку, не желающему задумываться о последствиях своих поступков?

— Он глубоко верит оракулам.

— И все мы тоже. «Ему предстоит потрясти мир…» Прекрасно. Что же здесь говорит о том, что эти слова следует интерпретировать так мрачно? Мир можно потрясти не только дурными, но и хорошими поступками, не так ли? Ведь я не землетрясение, Санибак-Тастимун, которое грозит скинуть замок моего отца с вершины Горы. А может быть, вы скрываете от меня нечто такое, чего я и сам не осознаю?

— Я всего лишь хочу предупредить вас, господин, что его высочество питает подозрения по отношению к вам и вашим намерениям. Когда вы придете к нему, он, возможно, станет задавать вам странные и, на первый взгляд, трудные вопросы, и вам не следует давать ему какие-либо поводы для подозрений.

— Каких подозрений? — воскликнул Корсибар, не скрывая досады. — У меня нет вообще никаких намерений! Санибак-Тастимун, я обыкновенный дворянин! Моя совесть чиста!

Но су-сухирис, видимо, уже сказал все, что хотел. Он «пожал плечами», то есть до половины втянул свою раздвоенную шею в грудную клетку и изогнул в суставах, аналогичных человеческим запястьям, шестипалые руки. Четыре зеленых глаза стали абсолютно прозрачными и ничего не выражали, на резко, угловато очерченных лицах с как будто прорезанными безгубыми ртами невозможно было хоть что-нибудь прочесть. Так что ждать от него помощи в решении проблемы бесполезно.

«Вам предстоит потрясти мир…»

Что бы это значило? У Корсибара и в мыслях не было что-либо потрясать. Все его желания в жизни сводились к весьма незатейливым развлечениям: пошляться по Пятидесяти Городам Замковой горы в поисках тех или иных удовольствий, углубиться в отдаленные глухие уголки и поохотиться на кровожадных диких тварей, пострелять в цель, посоревноваться в гонках на колесницах, проводить длинные ночи в Замке, бражничая и веселясь в кругу товарищей… Что еще у него могло быть в жизни? Да, он был принцем королевской крови, но ни при каких условиях не мог занять более высокое положение, поскольку сыну короналя запрещалось наследовать отцовский трон.

С незапамятных времен младшая монархия традиционно наследовалась через усыновление; так всегда было и всегда будет. Спустя неделю, а может быть, три, когда лорд Конфалюм станет наконец понтифексом, он официально объявит Престимиона Малдемарского своим сыном и наследником, а Корсибар, его настоящий сын, плоть от плоти и кровь от крови, будет сослан в какое-нибудь великолепное поместье неподалеку от вершины Замковой горы. Там ему, так же как и всем другим отставным принцам, предстоит в беззаботной праздности провести остаток жизни — так же бесцельно, как и ее первые двадцать с лишним лет. Такова его судьба, и это было известно всем. Он сам знал об этом с самого детства, с тех пор как смог осознать, что его отец — король.

Зачем же понадобилось Санибак-Тастимуну волновать его сейчас этой пророческой ерундой относительно потрясения мира? И почему, кстати, хладнокровный суровый волшебник принялся напоследок так настоятельно убеждать его отказаться от удовольствий жизни в роскоши и безделье и сообщил о каком-то высшем предназначении? Ведь не мог же Санибак-Тастимун не понимать, что это совершенно невозможно.

«Вам предстоит потрясти мир…» Н-да…

Корсибар нетерпеливым жестом указал Санибак-Тастимуну, чтобы тот отошел в сторону, и вышел в коридор.

Спустя несколько секунд он оказался перед огромной дверью, за которой располагались покои короналя и на створках которой ослепительно сверкали украшавшие их многочисленные золотые инкрустации — эмблемы с изображением Горящей Звезды и монограммы его отца — «ЛКК», которую вскоре должна будет сменить монограмма Престимиона — «ЛПК», Перед дверью стояли три могучих важных скандара, одетые в зеленую с золотом униформу личной охраны короналя. Эти мохнатые четверорукие существа не менее пяти футов в плечах были намного выше Корсибара ростом.

— Корональ вызвал меня к себе, — сказал принц, глядя на них снизу вверх.

Хотя он и был сыном короналя, но в Замке, если его высочество бывал занят со своими министрами и советниками или принимал правителей территорий, охранники зачастую заставляли его ожидать у дверей, как любого другого молодого рыцаря. Сын короналя не имел никакого личного формального статуса, и преимуществом перед ним владели очень многие. Но сегодня охранники сразу же расступились и жестами указали, что он может войти.

Лорд Конфалюм сидел за огромным письменным столом из отполированной до зеркального блеска алой древесины симбаджиндера, стоявшем на возвышении из черного полупрозрачного гелимонда. Три толстые витые свечи черного воска, укрепленные в тяжелых железных подсвечниках, горели ярким оранжевым светом. Воздух был напоен приторно-сладким ароматом благовонных курений; струйки голубовато-серого дыма, клубясь, поднимались из золотых курильниц, стоявших по обе стороны от кресла короналя.

А сам правитель был с головой погружен в составление какого-то заклинания. По всему столу в беспорядке валялись листы и клочки бумаги с записями вперемешку с разнообразными инструментами, имевшими отношение к искусству геомантики — гадания по геометрическим фигурам или контурам на географических картах. Корсибар, всегда имевший под рукой для таких занятий людей наподобие Санибак-Тастимуна, и понятия не имел о назначении большинства этих устройств. Тем не менее он узнал метелочку из прутьев ивы-амматепалалы, при помощи которой гадатель обрызгивал лоб магической водой, просветляющей разум, сверкающие кольца и спирали армиллярной сферы1 и треугольный каменный сосуд, именуемый вералистией — в нем гадающие воскуривали ароматические порошки, увеличивавшие способность проницания будущего.

Корсибар терпеливо ждал, пока его отец, не поднимая головы, занимался, как ему показалось, суммированием длинного ряда чисел. И, когда лорд Конфалюм, видимо, закончил, спокойно сказал:

— Ты хотел видеть меня, отец?

— Еще момент. Один момент…

Корональ три раза провел пальцем в направлении часовой стрелки по рохилье, приколотой к его воротнику. Затем опустил большие пальцы в многоугольный костяной кубок, содержавший какую-то синеватую жидкость, а после прикоснулся ими к векам. Склонив голову и закрыв глаза, корональ пробормотал какие-то слова, прозвучавшие для Корсибара совершенной бессмыслицей, нечто вроде: «Адабамбо, адабамболи, адамбо» — и с силой сжал кончики больших пальцев и мизинцев. Наконец лорд Конфалюм много раз подряд резко выдохнул носом, освобождая легкие, опустил голову на ввалившуюся грудь, ссутулил плечи и закатил глаза.

Корсибар ничуть не меньше других верил в могущество магии. И все же он был удивлен и немного встревожен, увидев своего коронованного отца столь глубоко погрузившимся в эти сокровенные обряды, тратящим на них неведомо сколько своей уменьшающейся с возрастом энергии. Видимо, чересчур много.

Черты лица лорда Конфалюма заострились, кожа посерела, и он казался сильно утомленным, хотя утро еще было в самом разгаре. От внутреннего напряжения над бровями и на щеках появились морщины, которых Корсибар прежде не видел.

Принц и его сестра Тизмет появились на свет, когда годы короналя уже клонились к закату и разница в возрасте между отцом и детьми составила несколько десятилетий. Но, пожалуй, только сейчас она впервые проявилась с такой отчетливостью. Действительно, совсем недавно в вестибюле зала Правосудия корональ показался Корсибару намного моложе, чем сейчас. Хотя принц не исключал, что утреннее поведение отца, под стать молодому мужчине, было не более чем позой, личиной, которую лорду Конфалюму удавалось надевать на себя в присутствии принцев и герцогов, Но в уединении личных покоев во время разговора с сыном сил на это уже не хватало.

При виде столь явной усталости отца у Корсибара сжалось сердце. Он отлично знал, что у короналя и без колдовских упражнений имелось достаточно причин для утомления. В течение минувших сорока трех лет — Корсибару такой срок было трудно даже представить — на короналя лорда Конфалюма было возложено управление всей гигантской планетой. Безусловно, он правил от имени понтифекса, на которого в конечном итоге ложилась вся ответственность за принимаемые решения. Но понтифекс был сокрыт от мира в загадочных глубинах Лабиринта. А короналю приходилось вести публичную жизнь под пристальными взорами всего населения Маджипура, держать открытым двор в Замке на вершине Горы, а кроме того, по традиции каждые шесть-семь лет выходить в мир, отправляться в великое паломничество, являясь собственной персоной перед обитателями каждого из крупнейших городов всех трех континентов.

В ходе каждой из таких великих процессий младший монарх должен был посетить Пятьдесят Городов Замковой горы, переправиться через море, навестить прекрасную столицу Зимроэля Ни-мойю и мрачный Пилиплок с на удивление прямыми улицами, и Кинтор, и Дюлорн, и цветущий Тил-омон, и Пидруид, и неисчислимое множество других отдаленных мест, существование которых представлялось Корсибару скорее легендарным, нежели реальным. Толпы народа взирали на него как на живой символ системы, руководившей бытием этого гигантского мира с самого начала его исторического периода, уже много тысяч лет. И потому не было ничего удивительного в том, что лорд Конфалюм выглядел утомленным. Он прожил достаточно долго и принял участие не в одной, а в целых пяти великих процессиях, Более четырех десятилетий он нес на своих плечах весь Маджипур.

Корсибар молча стоял в ожидании. Прошло уже довольно много времени… и еще… и еще… И тем не менее корональ по-прежнему увлеченно занимался гаданием, как будто забыл о том, что рядом с ним находится сын. А Корсибар все ждал…

Он безмолвно застыл поодаль. Если корональ находил нужным, чтобы кто-нибудь дожидался его, тот дожидался, не спрашивая о причинах задержки. Даже если ждать приходилось собственного отца.

По прошествии изрядного времени лорд Конфалюм наконец поднял глаза и несколько раз моргнул, словно впервые увидев в своем кабинете Корсибара.

Затем без всякого вступления корональ сказал:

— Ты изрядно удивил меня сегодня утром, Корсибар. Я и подумать не мог, что у тебя появятся какие-то возражения против досрочного начала Игр.

— А меня удивляет твое удивление, отец. Неужели ты считаешь меня настолько никчемным созданием? Или думаешь, что я не имею никакого представления об этикете?

— Разве я когда-нибудь давал тебе повод для подобных мыслей?

— Ты не давал мне повода мыслить по-другому. Я уже взрослый, а мне по-прежнему, словно слабоумному мальчишке-переростку, предоставляются лишь широчайшие возможности для увеселения. Разве меня приглашают на заседания советов? Может быть, мне поручают важные должности, сопряженные с высокой ответственностью? Нет и нет. Все, что у меня есть, это счастливая жизнь с неограниченным простором как для лени, так и для развлечений, чтобы отдыхать от нее. «Смотри, Корсибар, тебе нравится этот прекрасный меч? А это седло, этот лук работы кинторских оружейников? Эти горячие скакуны, которых нам только что прислали заводчики из Марраитиса, — нравятся, Корсибар? Выбирай, мой мальчик; даже самый лучший из них недостаточно хорош для тебя. Где ты будешь охотиться в этом сезоне, Корсибар? На северных землях или в джунглях Пулидандры?» И так на протяжении всей моей жизни, отец.

По мере того как Корсибар произносил эту тираду, выражение усталости на лице короналя становилось все заметнее.

— Ты сам желал для себя такой жизни, — произнес он, когда принц умолк. — По крайней мере, я был в этом уверен.

— Да, твоя уверенность справедлива. Но разве был у меня иной выбор?

— Ты мог бы стать кем угодно, стоило только сделать выбор. Ты получил наилучшее королевское образование, мой мальчик.

— Да, образование действительно прекрасное! Но для чего я смогу его применить, отец? Я могу назвать по порядку сотню понтифексов, от Дворна до Вильдивара, а потом добавить еще полсотни. Я изучил Кодексы законов, установления, Декретный и Синодальный своды, я могу начертить по памяти карты Зимроэля и Алханроэля, поместив все города на должные места. Я знаю пути звезд и могу цитировать вдохновенные строки всех лучших эпических поэтов, начиная от Фёрвайна и кончая Олиаси. Ну, и что из этого? Какой мне самому от этого прок? Может быть, я должен сам писать стихи? Стать стряпчим? Или философом?

Веки короналя затрепетали и на мгновение опустились; он прижал кончики пальцев к вискам. Потом открыл глаза, прищурился и вперил в лицо сына сердитый и одновременно исполненный сурового терпения взгляд.

— Установления, говоришь… Ты изучал установления? Если так, то ты должен понимать непреложные правила нашей системы управления и обязан знать, почему тебе давали мечи, седла и прекрасных скакунов, а не высокие общественные должности. У нас нет наследственной монархии. Ты выбрал себе не того отца, мальчик. Для тебя, единственного из всех принцев Замковой горы, никогда не найдется места в правительстве.

— И даже места в совете?

— И даже этого. Стали бы говорить, что одно влечет за собой другое, что если тебя включить в совет, то вскоре ты станешь претендовать на регентство в мое отсутствие или на звание Верховного канцлера, или даже будешь стремиться стать короналем, когда придет мое время переселиться в Лабиринт. Мне пришлось бы постоянно защищаться от обвинений…

— Отец…

— …Бесконечных сплетен и инсинуаций, возможно, даже от настоящего бунта, если…

— Отец, я прошу…

Конфалюм умолк на полуслове и вновь заморгал.

— Ну?

— Все это я понимаю. Я давно примирился с особенностями моего положения. Престимион станет короналем, и да будет так Я никогда не надеялся стать короналем, право же, никогда. Я не желал этого, даже не мечтал об этом. Но, с твоего позволения, я хотел бы вернуться к исходному пункту нашей дискуссии. Я спросил тебя: неужели ты на самом деле считаешь меня недоумком, все мысли которого сводятся лишь к стремлению избыть скуку пребывания в этой злосчастной дыре, усевшись верхом и размахивая мечом на каком-нибудь турнире, и который даже не помышляет ни о традициях, ни об этикете?

Корональ не стал отвечать сразу. Его глаза подернулись пеленой, словно он углубился в себя и не слушал сына, а омраченное тенью лицо ничего не выражало. После длительной паузы он наконец заговорил:

— Корсибар, тебя задевает, что Престимион станет короналем?

— Ты имеешь в виду, завидую ли я ему? Да. Он будет королем, а кто не позавидует человеку, которому предстоит получить корону? А что касается возможной обиды на то, что короналем станет он, а не я — нет. И еще раз — нет. Мне известно, что это звание не для меня. На нашей планете обитают девять миллиардов жителей, и я единственный из них с самого рождения твердо знал, что никогда не смогу стать короналем.

— И это вызывает у тебя ожесточение?

— Почему ты продолжаешь так настойчиво расспрашивать меня об этом, отец? Я признаю законы. И с удовольствием, решительно и безоговорочно отрекаюсь от моих несуществующих притязаний на трон. Его займет Престимион.

А смысл всего мною сказанного сводится к одному: я уверен, что у меня за душой и в голове имеется гораздо больше, чем все привыкли видеть, и мне хотелось бы получить разрешение исполнять больше обязанностей в правительстве. Точнее говоря, исполнять хоть какие-нибудь обязанности вообще.

— И все-таки что ты на самом деле думаешь о Престимионе? — спросил корональ, с трудом дослушав сына.

Теперь уже Корсибар замялся, перед тем как ответить.

— Он действительно умный человек, — осторожно сказал он, — Рассудительный. Честолюбивый.

— Честолюбивый, да. Но способный ли?

— Полагаю, да. Ты же выбрал его своим наследником.

— Мое мнение о Престимионе я знаю. И хочу узнать твое.

— Я восхищаюсь им. Он быстро соображает и к тому же чрезвычайно силен для своего маленького роста. Умело обращается с мечом, а с луком и того лучше.

— Но он симпатичен тебе?

— Нет.

— Во всяком случае, честно сказано. Как ты считаешь, из него выйдет хороший корональ?

— Надеюсь на это.

— Все мы надеемся на это, Корсибар. Но как ты считаешь: выйдет или нет?

Наступила очередная пауза. Глядя сейчас на лорда Конфалюма, нельзя было даже предположить, что совсем недавно он являл собой воплощение глубокой, непреодолимой усталости. Глаза короналя вновь обрели свойственный им обычно яркий блеск и беспощадно изучали лицо Корсибара.

— Да. Да, я думаю, что, вероятно, выйдет.

— Ты сказал — вероятно?

— Отец, я не пророк Я могу лишь, опираясь на свой жизненный опыт, без твердой уверенности предполагать, что может произойти в будущем.

— Конечно. Но ты ведь знаешь, что прокуратор считает тебя заклятым врагом Престимиона.

У Корсибара задергалась щека.

— Неужели он так и сказал тебе?

— Не столь определенно. Я имею в виду его недавнее замечание насчет того, что ты возражаешь против досрочного начала Игр якобы лишь потому, что эта идея принадлежит Престимиону.

— Отец, Дантирия Самбайл — опасный и злобный сплетник.

— Согласен с тобой. Но он еще и весьма проницательный человек. Ты на самом деле заклятый враг Престимиона?

— Отец, даже будь это так на самом деле, неужели я признался бы? Но — нет. Нет. Я сказал тебе о Престимионе почти все, что думаю о нем, А если совсем откровенно, то я считаю его расчетливым политиком, умеющим использовать других людей в своих целях, хитрым приспособленцем, способным с равным успехом отстаивать противоположные позиции; человеком, вырвавшимся из небытия и теперь занесшим ногу для того, чтобы вступить на вторую ступень в иерархии власти Маджипура. Люди подобного сорта мне не по душе, но это вовсе не означает, что он не заслуживает положения второго человека на Маджипуре. Он лучше многих разбирается в искусстве управления. И уж, конечно, лучше меня. Престимион станет короналем, это ясно, и я, как и все остальные, преклоню перед ним колено. У нас какой-то неприятный разговор, отец. Ты вызвал меня для того, чтобы задать эти вопросы?

— Да.

— А колдовство, которым ты занимался, когда я вошел? Тоже имеет отношение к разговору?

Корональ провел рукой над столом, заваленным магическими атрибутами:

— Я просто попытался определить, сколько еще может прожить понтифекс.

Корсибар улыбнулся.

— Значит, отец, ты теперь на самом деле стал адептом магических искусств?

— Адептом? Нет, на такую высоту я не претендую, Но, как и многие другие, стремлюсь овладеть основами. Я постоянно сверяюсь с реальным развитием событий — только так и не иначе можно выяснить, владею ли я хоть в малейшей степени способностью предсказывать будущее.

— И что? Тебе удалось обнаружить у себя пророческий дар? — Задавая эти вопросы, Корсибар думал о странном, касавшемся его самого предсказании — «Ему предстоит потрясти мир», — которое, как считалось, его отец услышал от волшебников. Но ведь вполне возможно, что корональ сам разобрал тайные письмена и узнал из них о предстоящих важных переменах в судьбе сына, в то время как Корсибар о них даже не подозревал. — Можно ли включить этот расчет в твою самопроверку? — поинтересовался он, довольный тем, что тема разговора наконец сменилась. — Скажи мне, какой получился результат, а потом посмотрим, когда это произойдет на самом деле. Итак, какова же дата смерти несчастного Пранкипина?

— Дату мне определить не удалось — не такой уж я мастер. Возможно, никто не в силах дать совершенно точный ответ. Согласно моим вычислениям, это произойдет в пределах следующих девятнадцати дней. Давай, Корсибар, посчитаем вдвоем.

— Девятнадцать дней или даже меньше. И ожидание наконец закончится, наступит время торжественных церемоний: Престимион станет короналем, а ты — понтифексом. И тогда все мы выберемся из этой мерзкой дыры и вернемся к сладкому воздуху Замковой горы… Все, кроме тебя, отец, — чуть дрогнувшим голосом добавил Корсибар.

— Да, все, кроме меня. Моим домом теперь станет Лабиринт.

— Позволь спросить: как ты относишься к этому?

— У меня было сорок лет, чтобы смириться с такой перспективой, — ответил лорд Конфалюм. — И теперь я спокоен.

— Никогда не выйти вновь к дневному свету, никогда больше не увидеть Замок…

Корональ хмыкнул.

— Но ведь у меня будет возможность время от времени выбираться отсюда.

И Пранкипин так поступал, ты же знаешь. Хотя, наверное, уже и не помнишь — когда он в последний раз появился на поверхности, ты был еще ребенком. Нет, понтифекс не обязан все время находиться под землей.

— Но мне не хватило бы кратковременных визитов к солнцу. Даже тех нескольких недель, которые я провел здесь, для меня больше чем достаточно.

Лорд Конфалюм улыбнулся.

— К счастью, Корсибар, от тебя никогда не потребуют переселиться сюда.

Для того, кто не станет короналем, лучшее утешение состоит в том, что ему не грозит стать понтифексом.

— В таком случае, я должен быть благодарен судьбе.

— Да, должен.

— И ты чувствуешь себя готовым к этой новой жизни, отец?

— Да. Полностью готовым.

— Ты будешь великим понтифексом — потому что был великим короналем.

— Благодарю тебя за эти слова. — Лорд Конфалюм с улыбкой поднялся из-за стола. Однако улыбка была напряженной, вымученной, и прижатая к телу левая рука короналя заметно дрожала. Что-то оставалось недоговоренным, что-то болезненное для короналя, что-то опасное, как взрыв.

Что же такое известно лорду Конфалюму, о чем он не пожелал разговаривать с сыном?

«Вам предстоит потрясти мир…»

Вероятно, невысказанное имело отношение к этим словам. Но вопреки предположениям Санибак-Тастимуна относительно темы беседы короналя с Корсибаром таинственное пророчество упомянуто не было.

Так или иначе, но Корсибар понял, что беседа окончена. Он изобразил перед короналем положенный по этикету знак Горящей Звезды, а потом они обнялись, уже как отец с сыном. Корсибар повернулся, чтобы выйти, и услышал за спиной звуки, свидетельствующие, что отец, не дожидаясь, пока закроется дверь, снова взялся за свои магические инструменты.

4

Септах Мелайн вошел в зал, который обычно называли Палатой Меликанда — неширокое извилистое помещение в имперском секторе Лабиринта, примыкавшее к покоям Престимиона. Апартаменты здесь были предназначены для спутников будущего короналя. Там уже находились герцог Свор и Гиялорис Пилиплокский.

— Ну вот, — заявил с порога Септах Мелайн, — у меня есть хоть какие-то новости. Названы три кандидата на должность распорядителя Игр: Великий адмирал, прокуратор и наш маленький друг Свор. По крайней мере, так мне сообщил один из лакеев понтифекса.

— Полагаю, вы полностью доверяете этому человеку, — заметил Свор.

— Не меньше, чем собственной матери, — ответил Септах Мелайн. — Или вашей, если бы я когда-либо имел удовольствие быть с нею знакомым. — Он поправил свой изумительно расшитый плащ из темно-синего шелка с частыми вкраплениями серебряных нитей, который и без того прекрасно сидел на нем, и принялся быстрыми резкими шагами мерить отполированный до зеркального блеска серый каменный пол, не теряя при этом от природы присущей ему ленивой кошачьей грации. Выражения на лицах наблюдавших за ним Свора и Гиялориса были разными: губы Свора скривились в усмешке, а во взгляде Гиялориса читалось обычное для него меланхолическое неодобрение элегантности и блеска Септаха Мелайна.

Трое ближайших друзей будущего короналя никоим образом не походили друг на друга ни телосложением, ни манерами, ни характерами. Худой и долговязый Септах Мелайн с чрезмерно длинными руками и ногами выглядел изможденным. При этом он обладал тонким юмором, держался изящно и легко. Кожа у него была очень бледной, а блестящие глаза — светло-голубыми. Золотые волосы, ниспадавшие тщательно завитыми локонами на плечи, сделали бы честь любой девушке. Лицо его украшали коротенькая аккуратно подстриженная бородка и тонкая золотая полоска усов над верхней губой. Рыцари немало потешались над этими усами у него за спиной, но никто не осмеливался высказать эти насмешки ему в лицо, так как Септах Мелайн никогда не прощал обид и был искусным и неутомимым фехтовальщиком.

Невысокий Гиялорис, напротив, был чрезвычайно массивным и выделялся среди окружающих колоссальным объемом груди и могучими плечами. На его плоском широком лице можно было прочесть не больше эмоций, чем на куске мяса, лежащем на столе в кухне. Руки его выше локтей равнялись по толщине ляжкам среднего человека, пальцы были толстыми, как колбасы. Он коротко стриг свои темные волосы, а лицо брил начисто, оставляя только грозного вида щетинистые темно-бурые бакенбарды, доходившие до нижней челюсти.

Он владел клинком не так искусно, как Септах Мелайн, однако тоже обладал репутацией человека, которого опасно задевать, поскольку ни один противник не смог бы устоять против его ярости и физической силы. По характеру Гиялорис был мрачным и задумчивым, как и приличествует человеку, появившемуся на свет в непривлекательном городе Пилиплоке на Зимроэле и воспитывавшемуся там же в семье суровых скандаров. Престимион встретил его в Пилиплоке лет десять назад во время одного из посещений западного континента, и благодаря извечному, хотя и непостижимому, притяжению противоположностей они сразу стали друзьями.

Что касается Свора, носившего титул герцога Толагайского, но не имевшего ни владений, ни богатства, которыми можно было бы распоряжаться, то он рядом с этими двумя казался карликом: хрупкий, хилый человечек маленького роста, смуглый почти до черноты, как большинство людей, рожденных под яростным солнцем южного континента, с жесткой копной непослушных темных волос, темными ядовитыми глазками и еще более темной, исковерканной душой. Его тонкий, острый, крючковатый нос с первого взгляда говорил о хитрости хозяина, рот был слишком мал для крупных зубов, подбородок окаймляла короткая жесткая бородка, а верхнюю губу он брил начисто. Свор не имел ни малейшей склонности к военным искусствам, зато был политиком и интриганом, а его невероятный успех у женщин многие относили за счет колдовских чар.

В прежнее время он принадлежал к числу компаньонов молодого Корсибара — был, можно сказать, своего рода домашним животным или придворным шутом, которого рослый, спортивного склада принц держал при себе ради развлечения. Но как только стало ясно, что Престимион может занять трон короналя, Свор начал чрезвычайно тонко и осторожно маневрировать в его направлении и постепенно прочно вошел в окружение претендента на престол. Столь явная смена привязанности стала предметом долгих пересудов в Замке — правда, мнениями обменивались лишь вполголоса — и расценивали ее как пример широко известной страсти Свора к достижению выгоды и весьма эластичного толкования им понятия лояльности.

Казалось, эти трое не могли иметь между собой ничего общего, однако их объединяла труднообъяснимая взаимная привязанность, Каждый из них, в свою очередь, был всецело погружен в заботы об успехе и благосостоянии Престимиона. Никто из окружающих не сомневался в том, что, как только Престимион наденет корону с изображением Горящей Звезды, его ближайшие друзья станут высокими сановниками при новом дворе.

— Что касается проблемы контроля над проведением Игр, — вновь заговорил Септах Мелайн, — следует подумать, должны ли мы повлиять на выбор распорядителя. Если, конечно, это имеет для нас какое-то значение.

— Я считаю, что имеет, — решительно заявил Гиялорис, — и, уверен, вы того же мнения. — Уроженец восточного Зимроэля, он говорил с заметным акцентом, который зачастую смешил окружающих, но, конечно, не в том случае, когда звучал из уст Гиялориса, чей гулкий, рокочущий голос, казалось, исходил из недр земли. — Распорядитель составляет пары. Может быть, вы желаете сразиться на поле с несколькими болванами подряд — только потому, что ему захочется посмеяться над вами? Я не хочу, чтобы распорядитель Игр затевал со мною собственные игры. И всякий раз, когда на тех или иных соревнованиях возникают моменты, связанные с риском, все мы хотим, чтобы детали определял наш человек. В конце концов, от этого иногда зависят жизни.

— Значит, вы советуете поддержать кандидатуру герцога Свора, — подытожил Септах Мелайн. — Я займусь этим.

— Отпадает, — немедленно откликнулся герцог Свор из дальнего угла комнаты, где рассматривал какие-то эзотерические хартии, написанные на длинных свитках из желтовато-коричневого пергамента. — Я понятия не имею о том, как составляются подобающие пары, и…

— Мы можем подсказать… — перебил его Гиялорис.

— …И в любом случае, — продолжал Свор, — я не хочу принимать никакого участия в ваших глупых ссорах. Наверняка противники будут что-нибудь кричать в лицо распорядителю. Так вот, пусть это лицо принадлежит кому-нибудь другому.

— Что ж, Свор, быть по сему, — улыбнулся Септах Мелайн. — Умоляю вас, — игривым тоном обратился он к Гиялорису, — объясните, что вы подразумеваете, говоря «наш человек»? Что у нас тут есть разные фракции и тех, кто входит в одну из них, можно определенно рассматривать как людей Престимиона, а остальных следует в целом считать недружелюбными по отношению к нему? Разве мы все не объединились, чтобы отпраздновать начало нового царствования?

— Глупейшие рассуждения! — рявкнул Гиялорис. Но Септах Мелайн, казалось, не заметил оскорбления.

— Естественно, вы считаете Свора нашим человеком, я понимаю. Но разве прокуратор наш враг? Или адмирал Гонивол?

— Они могут быть врагами. Любой из них.

— Боюсь, я не в состоянии понять вас.

— Переход от одного царствования к другому никогда не проходит гладко.

Всегда находится кто-нибудь, кто тайно, а иногда и явно возражает против кандидатуры вновь выбранного короналя. И может продемонстрировать свое несогласие самыми неожиданными способами.

— Вы только послушайте его! — воскликнул Септах Мелайн. — Мыслитель! Ученый историк! Приведите мне хоть один пример такого предательства, друг Гиялорис!

— Что ж… — Гиялорис на некоторое время задумался, закусив нижнюю губу. — Когда Хэвилбоув стал понтифексом, — сказал он наконец, — и объявил, что его короналем будет Трайм, то, насколько мне известно, какой-то очень недовольный лорд, не питавший ни малейшей любви к Трайму, устроил заговор, чтобы посадить на трон Дизимаула, и чуть не…

— Вообще-то короналем Хэвилбоува был лорд Канаба, — спокойно перебил его Свор. — Трайм стал короналем на три царствования позже. А Дизимаул жил за тысячу лет до них.

— Значит, я спутал имена или порядок королей, — ответил Гиялорис, но в его тоне уже слышалось недовольство. — Но все равно такой случай был — если не с ними, так с другими. Вы можете это выяснить. И был еще один случай, в котором участвовал не то Спурифон, не то Симинэйв…

— Такого рода мысли вам не к лицу, — сказал Септах Мелайн и усмехнулся, прикрыв лицо рукой с красивым маникюром. — Ручаюсь вам, дорогой друг, что независимо от личных амбиций отклоненных кандидатов новый корональ всегда приступает к своим обязанностям при всеобщем искреннем одобрении. Так было всегда. В конце концов, мы цивилизованные люди.

— Неужели? — послышался новый голос, и в комнату вошел Престимион. — Как приятно слышать это от вас, любезный Септах Мелайн. Могу ли я поинтересоваться, что вы обсуждаете?

— Кого выбрать распорядителем Игр. Мне удалось узнать, что выбирать будут между Гониволом, Свором и вашим дорогим кузеном, прокуратором. Гиялорис доказывал, что доверять никому нельзя, даже в таких делах, как турниры, и хотел, чтобы распорядителем стал Свор. Тогда мы могли бы быть уверены в том, что получим достойных соперников и решения будут приниматься в нашу пользу.

Престимион перевел взгляд на Гиялориса:

— Вот как? Неужели у вас появились такие опасения?

— Септах Мелайн, как обычно, извратил смысл сказанного, мой лорд. И тем не менее повторяю: да, я предпочитаю иметь в качестве распорядителя человека, которому могу доверять.

— И вы доверяете Свору? — рассмеялся Престимион.

— Свор уже заявил о своем несогласии. В таком случае, я хотел бы видеть на этом месте прокуратора Дантирию Самбайла.

— Прокуратора?! — вскричал Престимион, разражаясь хохотом. — Прокуратора? Вы готовы доверять прокуратору, Гиялорис?

— Но ведь он ваш кузен, мой лорд, не так ли? — бесстрастно произнес Гиялорис. — И поэтому не будет принимать решений во вред вам или вашим друзьям. По крайней мере, я так считаю.

— Он приходится мне очень дальним родственником, — Именно эту фразу Престимион обычно использовал, когда речь заходила о его родственных связях с прокуратором. — И еще. Вы уже два раза за последние полминуты назвали меня лордом. Такое обращение применимо только к лорду Конфалюму по крайней мере до тех пор, пока не будет выбран новый корональ. Что касается моего кузена прокуратора, то он и в самом деле мой родственник. Но если вы опасаетесь, что от распорядителя Игр следует ожидать подвоха, то я посоветовал бы вам поддержать какого-нибудь другого кандидата на это место.

— Тогда остается адмирал Гонивол, — сказал Гиялорис, не проявляя никакой благодарности за совет.

— Согласен, — быстро вставил Септах Мелайн. — Гонивол, по крайней мере, останется нейтральным при возникновении спорных ситуаций. Его не волнует никто и ничто, за исключением, полагаю, Гонивола. Нельзя ли теперь перейти к обсуждению других событий?

— Будет ли в программе борьба? — спросил Гиялорис.

— Борьба бывает всегда. Да и Фархольт, в любом случае, настоял бы на ее включении.

— Отлично. Я одолею Фархольта.

В разговор снова включился Септах Мелайн.

— Я считаю, что эту схватку нужно предоставить Свору. А вы могли бы выступить против Фаркванора в фехтовании.

— Шутки вам не всегда удаются, Септах Мелайн, — пробурчал Гиялорис.

— Нет, нет! — с неожиданным энтузиазмом воскликнул Свор. Давайте собьем всех с толку. Никто ничего не сможет понять! Серьезно. Я выйду на борьбу с огромным неповоротливым Фархольтом хотя бы только для того, чтобы увидеть выражение его лица, когда он узнает, кто будет его соперником. Гиялорису мы должны позволить попытать счастья в дуэли с прытким Фаркванором, а вы, Септах Мелайн, вы можете выступить вместе с Престимионом в гонках двухместных колесниц против команды Корсибара.

— Вообще-то я так и собирался поступить, — ответил Септах Мелайн.

— Вместо фехтования? — удивился Престимион. — И там, и там, — объяснил Септах Мелайн. — Если, конечно, не будет возражений. А в гонках колесниц мы можем…

Послышался негромкий стук. Престимион открыл дверь и выглянул в коридор. Там стояла женщина, лицо которой полускрывала узкая маска — знак отличия служителей понтифекса, одна из тех, кто обеспечивал гостей с Замковой горы всем необходимым.

— Не вы ли принц Престимион? — спросила она.

— Да, это я.

— Господин, пришел некий вруун по имени Талнап Зелифор и просит у вас аудиенции. Он говорит, что располагает очень важной для вас информацией.

Престимион нахмурил брови.

— Кому-нибудь из вас было известно, что Талнап Зелифор находится в Лабиринте? — спросил он, оглянувшись через плечо.

— Только не мне, — отозвался Септах Мелайн.

— Он такой маленький, что его можно было просто не разглядеть, — как всегда тяжеловесно сострил Гиялорис.

— Он прибыл с людьми Гонивола, — сказал Свор. — Я раза два мельком видел его.

— Клянусь Божеством, я не верю, что от него может быть хоть какая-то польза, — заявил Септах Мелайн. — Престимион, если вы по-настоящему мудрый человек, вам следует держать его подальше от себя. Вокруг нас и так вьется и зудит в уши целый рой волшебников. Разве я не прав?

— Его считают исключительно точным прорицателем, — рассудительно заметил Гиялорис.

— А хотя бы и так, — возразил Септах Мелайн. — Я ненавижу даже саму внешность вруунов. И их запах, кстати. А кроме того, нам всем известно, что этот недомерок Талнап Зелифор гнусный предатель, что он кидается из стороны в сторону при каждой перемене ветра и вполне может оказаться опасным для нас. У него душа шпиона.

— Но в чьих же интересах он может шпионить? Ведь у нас нет врагов! — Гиялорис оглушительно расхохотался. — Не вы ли собственной персоной объясняли мне это всего пять минут назад? Наша планета населена цивилизованными людьми, и все мы едины в лояльности к тем, кого закон ставит над нами.

Престимион поднял руку, призывая к молчанию.

— Хватит, господа, хватит! Очень печально, что нам приходится волноваться из-за таких, как Талнап Зелифор, Я думаю, что мы можем уделить ему немного времени. Скажите врууну, что он может войти, — добавил он, обращаясь к женщине.

Талнап Зелифор был очень мал даже по меркам собственной расы, а среднему человеку он не доставал и до колена. Хрупкое, словно нематериальное тело врууна состояло из множества гибких эластичных члеников; его увенчивала узкая, заостряющаяся кверху голова, из которой выдавались два сверкающих золотых глаза и острый крючковатый клюв-рот. От существа исходил несильный, приятный, вызывающий грусть запах, напоминающий аромат цветов, засушенных в книге много лет назад.

Врууны жили на Маджипуре почти столько же времени, сколько и люди. Они были среди первых нечеловеческих рас, которым правивший в ту пору корональ лорд Меликанд предложил обосноваться здесь, когда стало ясно, что человеческое население огромного мира не в состоянии расти достаточно быстро для того, чтобы обеспечить все потребности развивающейся цивилизации. Это произошло много тысяч лет назад, практически на заре истории Маджипура. Врууны обладали необычными и весьма ценными способностями: некоторые из них могли, например, мысленно связываться с другими разумными существами, к каким бы расам те ни относились, и проникать в их сокровенные думы или силой внушения перемещать предметы. Даже в менее доверчивые, чем нынешняя, эпохи, врууны многократно демонстрировали доказательства своего умения разглядеть контуры грядущего.

Подобно большинству своих соплеменников, Талнап Зелифор утверждал, что обладает вторым из названных даров. Всем было известно, что он зарабатывал себе на жизнь, торгуя предсказаниями, хотя толком о нем никто ничего не знал. В Замке считалось, что он состоит на службе у принца Гонивола, Великого адмирала, но при этом его частенько видели в свите Корсибара. Не единожды он предлагал свои услуги и Престимиону, но всегда получал отказ:

Престимион не жаловал волшебников. И поэтому новое появление Талнапа Зелифора стало для него неожиданностью.

— Ну? — без всякого приветствия спросил принц.

Талнап Зелифор поднял одно из своих тонких, похожих на веревку щупалец и показал маленькую овальную, прекрасно отшлифованную пластинку из зеленого драгоценного камня, который называли велатисит. Пластинка ярко сверкала, словно озаренная внутренним огнем. На ней можно было различить мелкие, чуть заметные глазу выгравированные руны.

— Это подарок, ваше превосходительство. Корим-бор, амулет, содержащий слова власти; он может быть полезен вам, если наступят трудные времена. Повесьте его на цепочку и носите на шее. Когда потребуется, прикоснитесь к нему — и получите необходимую поддержку.

Септах Мелайн фыркнул.

— О боги! Неужели этим фантазиям так и не будет конца? Мы все потонем в потоке суеверного безумия!

— Спокойно, — бросил ему Престимион и продолжил, обращаясь к врууну: — Вам, должно быть, известно, что я мало верю в такие вещи?

— Я знаю об этом, ваше превосходительство, и считаю такое к ним отношение ошибкой с вашей стороны.

— Может быть, вы и правы.

Престимион нагнулся и взял маленький зеленый амулет у Талнапа Зелифора. Он легонько потер пластинку кончиком пальца и при этом смотрел на нее с опаской, словно ожидал, что прикосновение способно вызвать какое-то тревожное видение. Но улыбка говорила, что он всего лишь притворяется и на самом деле уверен, что ничего случиться не может.

Престимион повернул амулет боком и ахнул от восхищения мастерством работы, мельком взглянул на совершенно гладкую оборотную сторону, а затем подкинул пластинку вверх, как монету, молниеносным движением поймал и небрежно сунул в карман туники.

— Благодарю, — сказал он врууну с глубоким равнодушием в голосе, даже не стараясь показаться искренним. — И как вы считаете, скоро ли он может мне понадобиться?

— Простите меня, ваше превосходительство, но я уверен, что скоро.

Септах Мелайн громко фыркнул и повернулся к принцу спиной.

Тихо, настолько тихо, что Престимиону пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, вруун заговорил вновь:

— Ваше превосходительство, я явился сюда, чтобы указать вам этот день, и не столько ради вашего блага, сколько во имя процветания всего Маджипура. Я знаю, что и ко мне, и ко всем представителям моей профессии вы не питаете ничего, кроме презрения, но в то же время ваше сердце исполнено заботой о судьбах мира, и вы выслушаете меня хотя бы по этой причине.

— Кстати, Талнап Зелифор, сколько я должен буду заплатить вам, чтобы услышать ваши предсказания?

— Ручаюсь вам, принц Престимион, что в этом деле я не ищу никакой личной выгоды.

Септах Мелайн запрокинул голову и расхохотался; смех, усиленный эхом от сводчатого потолка, гулко раскатился по залу.

— Бескорыстный совет! Даром! На мой взгляд, однако, даже это будет слишком большой платой.

— Вам следовало бы попросить у меня денег, Талнап Зелифор, — сказал Престимион. — Я с подозрением отношусь к предсказателям, не требующим вознаграждения за свои услуги.

— Лорд…

— Этот титул пока еще не принадлежит мне, — перебил его принц.

— Тогда — ваше превосходительство. Повторяю, что я пришел сюда не ради денег. Если вы сочтете необходимым заплатить мне, дайте десять мерок.

— Этого хватит разве что на порцию сосисок и кружку пива, — заметил Престимион. — Вы очень дешево цените свою мудрость, мой друг. — Щелкнув пальцами, он махнул Свору: — Заплатите ему.

Свор выкопал в кошельке маленькую квадратную медную монетку и вручил ее врууну.

— Ну, говори же, — нетерпеливо бросил Престимион.

— Вот что я должен вам сказать, — начал Талнап Зелифор. — Вчера вечером я глядел на Великую луну, и она была алой, словно по ее лику струилась человеческая кровь…

— Он видел Великую луну! — презрительно воскликнул Септах Мелайн, по-прежнему стоявший ко всем спиной. — Великую луну, которая сейчас находится на противоположной стороне мира, и из этого полушария ее ну никак невозможно разглядеть, видел ее с самого дна Лабиринта, от которого до поверхности земли не меньше мили. Куда как ловко, вруун! Ваше зрение, похоже, острее моего.

— Я видел ее своим вторым зрением, мой добрый господин. Оно не имеет ничего общего с вашим.

Престимион терпеливо продолжал расспросы.

— И что, по вашему мнению, означает видение крови, струящейся по лику Великой луны?

— Грядущую войну, ваше превосходительство.

— Войну? На Маджипуре не бывает войн.

— Будет, — сказал Талнап Зелифор.

— Обратите внимание на его слова, прошу вас! — Гиялорис неожиданно для Престимиона всем своим видом выражал недовольство игрой, которую принц вел с прорицателем. — Принц, он видит будущее!

Септах Мелайн резкими шагами вышел вперед и навис над врууном, как будто намереваясь раздавить его каблуком.

— Кто вас прислал сюда, маленький пакостник? — звенящим голосом спросил он.

— Я пришел по собственной воле, — ответил Талнап Зелифор, глядя прямо вверх, в глаза Септаха Мелайна. — Ради блага всех и каждого, в том числе и вашего, мой добрый господин.

Септах Мелайн плюнул, чуть не попав во врууна, и снова отвернулся.

— И кто же будет воевать? — подчеркнуто бесстрастным голосом осведомился Престимион.

— Я не могу ответить на этот вопрос, ваше превосходительство. Могу лишь сообщить, что ваша дорога к трону не будет гладкой. Имеются ясные предзнаменования, говорящие о существовании сильной оппозиции вашей кандидатуре; я вижу их повсюду. Воздух здесь просто насыщен ими. Предстоит борьба. У вас есть могущественный враг, который затаился в ожидании своего часа. И когда этот час наступит, он появится, чтобы бороться с вами за Замок, и весь мир будет страдать от этой борьбы.

— Ха! — воскликнул Гиялорис. — Вы слышите его, Септах Мелайн?

— У вас часто бывают такие ужасные видения, Талнап Зелифор? — спросил Престимион.

— Не столь ужасные, как это.

— Скажите мне, кто может быть этим могущественным врагом, чтобы я смог пойти и обнять его, как друга. Поскольку всякий раз, когда я теряю чью-то любовь, я стараюсь приложить все силы в попытке вернуть ее.

— Я не могу назвать вам никаких имен, ваше превосходительство.

— Не можете или не хотите? — небрежно спросил герцог Свор, вернувшийся на свое место в дальнем углу.

— Не могу. Мне не удалось ясно разглядеть ни одного лица.

— Кто же может быть этим конкурентом, этим врагом? — ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес Гиялорис. Его и без того всегда мрачное лицо совсем потемнело от волнения. Суеверие пустило крепкие корни в душе Гиялориса, и предсказания волшебников он воспринимал очень серьезно. — Может быть, Сирифорн? Его огромные владения и сейчас позволяют ему называть себя королем, так разве трудно ему вообразить себя и короналем, тем более что многие правители некогда происходили из его рода. Или ваш кузен прокуратор. Да, он ваш родственник, но все мы знаем, насколько он хитер. И с другой стороны, возможно, слова врууна означают, что…

— Остановитесь, Гиялорис, — прервал его Престимион. — Вы слишком вольно обращаетесь с подобными домыслами. И всегда находится много желающих использовать вашу доверчивость в недостойных целях. — Он вновь повернулся к врууну и холодно спросил: — Хотите ли вы поделиться со мной еще какими-нибудь подробностями вашего прозрения?

— Мне нечего добавить, ваше превосходительство.

— Хорошо. Тогда идите. Идите.

Талнап Зелифор сделал своими многочисленными щупальцами движение, которое можно было бы счесть какой-то причудливой версией знака Горящей Звезды, хотя, вполне возможно, это было лишь непроизвольным движением верхних конечностей, аналогичным человеческому пожатию плеч.

— Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

— Благодарю вас за информацию, хотя она и не слишком приятна. И за амулет.

— Умоляю вас, ваше превосходительство, отнеситесь к моему предупреждению серьезно.

— Я отнесусь к нему с той серьезностью, какой оно заслуживает, — ответил Престимион и кратким жестом указал на дверь.

Вруун вышел.

Едва дверь закрылась, Гиялорис с силой шлепнул себя по мощному бедру.

— Корсибар! — воскликнул он со внезапной яростью. — Конечно!

— Что? — строго спросил Престимион.

— Этот враг, этот конкурент — Корсибар! Если это не Сирифорн, не Дантирия Самбайл, то, значит, Корсибар. Разве вы не видите? Нет ничего странного в том, что сын хочет пойти по стопам отца, — сын короля мечтает тоже стать королем. И в данном случае сын короналя не желает позволить какому-то выскочке занять трон, который, по его мнению, должен принадлежать ему самому.

— Достаточно и больше чем достаточно, Гиялорис! — не свойственным ему резким тоном оборвал друга Престимион. — Все это никчемные бредни.

— Я не стал бы так безоговорочно утверждать…

— Все это ерунда! Чушь, полнейшая чушь! Алая луна, тайный враг, предзнаменование войны. Интересно, что за демоны внушают такие мысли о будущем, предоставляют столь убедительные доказательства? Где они живут, какого цвета у них глаза? — Он печально покачал головой. — Война на Маджипуре! Это не тот мир, где ведутся войны, Гиялорис. За многие тысячи лет, прошедшие с тех пор, как были побеждены метаморфы, здесь не было ни одной — ни одной! — войны. А эти ваши нелепые домыслы насчет Сирифорна! Вы полагаете, что он мечтает о троне? О нет, мой друг, только не он. В его жилах и без того течет королевская кровь высшей пробы, а к тяжкому труду управления государством он не имеет ни малейшей склонности. Мой кузен прокуратор? Он любит устраивать каверзы, это верно. Но, думаю, до каверз такого сорта он не дойдет. И Корсибар! Корсибар!

— Но, Престимион, он же действительно королевского происхождения, — заметил Гиялорис.

— Внешне — да. Но не по внутреннему содержанию. Симпатичный пустоголовый человек, окруженный роем льстецов и подлецов. Не имеющий собственных идей и всецело зависящий от тех, кто подсказывает ему, как нужно думать.

— Точная оценка, — откликнулся Септах Мелайн. — Я сказал бы о нем примерно то же самое.

— В любом случае, — продолжал Престимион, не обращая внимания на эти слова, — ему и в голову не придет занять трон. Чтобы сын короналя совершил такой поступок? Это нарушает все традиции, а Корсибар не тот человек, который бросит вызов обычаям. Он скучный благовоспитанный дворянчик, и не более, лишенный необходимой для такого поступка искры зла. Он жаждет развлечений, удовольствий, а не забот о власти. Абсурдная мысль, Гиялорис. Абсурдная. Выкиньте ее из головы.

— Предположения Гиялориса, возможно, и в самом деле абсурдны, — заметил герцог Свор, — но, Престимион, в воздухе здесь и впрямь витает нечто странное. Я сам ощущаю это: какое-то густое, темное, зловещее облако, собирающееся вокруг нас.

— И вы туда же, Свор?! — с досадой взмахнув рукой, воскликнул Престимион.

— Конечно.

— О, как бы мне хотелось, чтобы этот безумный поток колдовства и пророчеств никогда не вырывался на свободу! Эти талисманы и предсказатели, эти чудовищные магические ритуалы! Ведь, как я понимаю, когда-то мы были рационально мыслящими людьми. Сможем ли мы вернуться к здравому рассудку? В этом виноват Пранкипин. Именно он склонил мир к шарлатанству, — Престимион сурово посмотрел на герцога Свора. — Вы, мой друг, со своим пристрастием к волшебству подвергаете мое терпение серьезному испытанию, очень серьезному. Вы и Гиялорис — оба.

— По-видимому, так оно и есть, — ответил Свор, — и я прошу у вас за это прощения, Престимион. Тем не менее отказ от какого-либо источника информации, пусть даже эзотерического, мне кажется ошибкой. Принц, то, что вы не видите никакого смысла в потаенных искусствах, отнюдь не значит, что они ложны. Я предлагаю включить этого врууна в платежную ведомость, указать сумму несколько большую, чем десять мерок, и попросить его прийти к нам с любыми дальнейшими откровениями, буде они его посетят…

— …Что окажется именно тем результатом, к которому он стремился, явившись сюда, — закончил Септах Мелайн. — Он, очевидно, ищет нового покровителя — а кто может быть лучше, чем вступающий на престол корональ? Нет, нет и еще раз нет! Я категорически возражаю против того, чтобы иметь с ним какие бы то ни было дела. Он не нужен нам, мы не хотим его знать. Он продастся шесть раз за один день, если только найдет достаточно покупателей.

Свор поднял руку ладонью вперед в знак возражения.

— Я считаю, что в период смены правления следует с осторожностью ходить по косогорам — хотя бы для того, чтобы не стоптать сапоги. Если в нашептываниях врууна есть хоть какой-то смысл, а мы откажемся выяснить его лишь потому, что нам неприятно это существо, или из-за недоверия к колдовству вообще, то в дураках окажемся именно мы. И совершенно не обязательно допускать его на совещания в узком кругу, достаточно кинуть ему реал-другой, чтобы он продолжал рассказывать нам о своих видениях. Мне, по крайней мере, это кажется простым благоразумием.

— И мне тоже, — решительно сказал Гиялорис. Септах Мелайн нахмурился.

— Вы оба изо всех сил стараетесь отыскать хоть крупицу истины в этих бреднях. Вы правильно сказали, принц, настало ужасное время. Время шарлатанов, сбивающих с толку своей болтовней даже таких проницательных людей, как вы, Свор. Я с удовольствием взял бы этого врууна и…

— Спокойно, спокойно. — Увидев, что всегда бледное, с тонкими чертами лицо Септаха Мелайна налилось кровью, Престимион произнес эти слова в своей обычной манере, почти ласково, хотя было ясно, что это твердый приказ. — Мне не больше вашего хочется, чтобы он болтался рядом с нами. И я точно также, как и вы, не собираюсь придавать ни малейшего значения глупой болтовне о претенденте, собирающемся восстать против меня. Ничего подобного случиться не может.

— Все мы надеемся на это и молимся, чтобы так оно и было, — ответил Септах Мелайн.

— Все мы глубоко убеждены в этом, — поправил его Престимион. Он содрогнулся, как будто прикоснулся к чему-то гадкому. — Клянусь Божеством, я сожалею, что позволил врууну осквернить наши уши столь недостойными речами! — Он посмотрел на герцога Свора: — Держитесь подальше от него, мой друг, — это я вам говорю. — Принц повернулся в другую сторону: — Но не причиняйте ему никакого вреда, Септах Мелайн. Вы слышите? Я не потерплю этого.

— Как вам будет угодно, принц.

— Вот и прекрасно. Благодарю вас. А теперь, если вы не против, давайте вернемся к выбору соперников на Играх.

5

Леди Тизмет, сестра принца Корсибара, занимала самые, пожалуй, роскошные апартаменты в имперском секторе Лабиринта. Вообще-то, они предназначались для супруги короналя — для тех редких случаев, когда она могла бы посетить подземную столицу. Но всем было отлично известно, что леди Роксивейл, жена лорда Конфалюма, уже давно жила отдельно от короналя в собственном дворце на южном острове Шамбеттиран-тил в тропическом заливе Стойен. Хотя ее муж должен был вскоре занять наивысшее положение на Маджипуре — стать понтифексом, — она не дала никакого ответа на приглашение присутствовать при провозглашении его верховным монархом, и поэтому никто не ожидал ее приезда, а покои, предназначенные для леди Роксивейл, отвели ее дочери Тизмет.

И сейчас принцесса Тизмет находилась там. Она нежилась в большой блестящей ванне из порфира, инкрустированного узором из винно-желтого топаза. Из труб, сделанных из отшлифованного зеленого оникса, бледно-розовой струей текла горячая, ароматная и, казалось, шелковистая вода отдаленного озера Эмболейн. Мраморный водопровод длиной в две тысячи миль доставлял сюда эту воду, чтобы обеспечить все удобства гостям понтифекса. Высоко над ванной висели три пары светивших переливчатым зеленым светом ламп. Принцесса полулежала в красивой позе, по грудь погрузившись в воду; ее руки свободно вытянулись по изогнутым краям ванны, чтобы две прислужницы, стоявшие на коленях по обе стороны, могли выполнить свою ежевечернюю обязанность: сохранение прекрасного облика рук, маникюр, полировка удлиненных ногтей безупречной формы и нанесение на них сверкающего платиной лака. Позади, нежно массируя стройную шею Тизмет, стояла ее первая фрейлина, благородная Мелитирра Амблеморнская, компаньонка принцессы с самого детства. В противоположность своей повелительнице, яркой брюнетке, она была обладательницей густых и пышных золотистых волос; бледные щеки Мелитирры оживлял ровный здоровый румянец.

Обычно во время ванны она и Тизмет непрерывно болтали; но этим вечером сказано было очень немного, причем реплики перемежались длительными периодами молчания. После одного из них Мелитирра заметила:

— Что-то, госпожа, мышцы вашей спины сильно напряжены, просто как камень.

— Я сегодня прилегла после обеда, заснула и увидела сон, который врезался мне в память. И я до сих пор не могу прийти в себя.

— Видимо, это был не особенно приятный сон. Принцесса Тизмет промолчала.

— Вероятно, какое-то послание? — спросила Мелитирра спустя еще несколько секунд.

— Сон, — коротко ответила Тизмет. — Просто сон. Милая Мелитирра, не могли бы посильнее размять мне плечи?

Мелитирра опять умолкла и энергично принялась за работу, а Тизмет закрыла глаза и расслабленно запрокинула голову. Под нежной кожей принцессы отчетливо проступали слишком крепкие для стройного тела молодой женщины мышцы. После тревожных снов и видений ее часто мучили судороги, боль от которых не проходила на протяжении нескольких часов.

Леди Тизмет и принц Корсибар были близнецами; сестра появилась на свет всего лишь через несколько минут после брата. Они были похожи: блестящие волосы цвета черного дерева, темные искрящиеся глаза, высокие угловатые скулы, полные губы, сильные подбородки, длинные, но пропорциональные руки и ноги.

Однако в глаза бросались и внешние различия между ними. Корсибар выделялся своим высоким ростом, а леди Тизмет скорее можно было назвать миниатюрной женщиной; при свойственной ей, как и брату, пропорциональности сложения она отличалась редким изяществом. Потемневшая от постоянного пребывания на солнце и ветрах кожа принца выглядела загрубевшей, а у его сестры она оставалась необычайно гладкой и абсолютно белой, словно она постоянно укрывалась от дневного света и бодрствовала лишь по ночам. Если бы не полная грудь и по-женски широкие бедра, принцессу вполне можно было бы принять за хрупкого подростка.

В ванную комнату вошла третья прислужница.

— За дверью стоит маг Санибак-Тастимун. Он говорит, что его срочно вызвали, и просит разрешения войти. Могу я провести его сюда?

Мелитирра рассмеялась.

— Он что, разума лишился? А может быть, сошли с ума вы? Госпожа принимает ванну.

Девушка покраснела и что-то неслышно пробормотала, запинаясь.

— Мелитирра, я потребовала, чтобы он явился немедленно, — ледяным тоном заметила Тизмет.

— Но ведь вы же не могли иметь в виду…

— Немедленно! — прервала ее принцесса. — Мелитирра, разве в ваши обязанности входит защита моей скромности от существ любого вида, даже от таких, которые никоим образом не могут испытывать вожделения к женщине человеческой расы? Пусть он войдет.

— Действительно, что это я… — с деланной веселостью откликнулась Мелитирра, кивая прислужнице.

Су-сухирис появился почти сразу же. Его тощая, высоченная, угловатая фигура была плотно, как клинок в ножны, упакована в ярко-оранжевую кожаную тунику, густо расшитую блестящим синим бисером, а из туники, словно два одинаковых маяка, торчали узкие головы с изумрудно-зелеными глазами. Он остановился у левого края массивной порфировой ванны, и, хотя взгляд его был направлен прямо на ничем не прикрытую наготу Тизмет, в нем читалось не больше интереса к этому зрелищу, чем к каменному бассейну, в котором плескалась ароматная вода.

— Госпожа? — вопросительно произнес он.

— Санибак-Тастимун, мне нужен ваш совет в одном весьма деликатном вопросе. Надеюсь, что могу положиться на вас. И на ваше благоразумие.

Левая голова быстро, чуть заметно кивнула.

— Как-то не так давно вы сказали, что я предназначена для великих дел… Правда, вы не смогли — или не захотели — пояснить, будут ли эти великие дела добрыми или дурными.

— Не смог, моя госпожа, — ответил су-сухирис. Голос был твердым и совершенно определенно исходил из правой головы некроманта.

— Не могли. Что ж, очень хорошо. Предзнаменования были неоднозначными — этим обычно и отличаются знамения такого рода. Вы также сказали мне, что видели и будущее величие моего брата, однако подробности тоже оставались неясными.

Санибак-Тастимун снова коротко кивнул, правда на сей раз обеими головами сразу.

— Сегодня днем я заснула после обеда, — начала рассказывать принцесса Тизмет, — и видела странный темный сон. Может быть, вы сможете объяснить мне его значение, Санибак-Тастимун? Я видела, что я снова дома, что я каким-то образом вновь оказалась в Замке, но нахожусь в какой-то не знакомой мне его части, на северной стороне, где почти никто никогда не бывает. Мне казалось, что я бреду по широкой площадке, плохо вымощенной щербатым кирпичом, огражденной мрачной полуразрушенной стеной, к странному чем-то парапету, откуда открывается вид на такие города, как Гиюн и Госсиф, и какой-то еще город из тех, что лежат за ними — вероятно, Тентаг. Во всяком случае, я находилась именно там, в этом старом и заброшенном углу Замка, смотрела наружу, на города, в которых никогда не бывала, а затем внутрь, на вершину Горы, вздымающуюся высоко надо мною, и спрашивала себя: как же попасть в те части здания, где мне известен каждый закоулок?

Она умолкла и уставилась в сводчатый потолок ванной, сложенный из гладких изогнутых плит сапфирово-голубого траголита и бледного халцедона, на которых был вырезан изящный растительный орнамент из узорчатых листьев и изящных лепестков элдирона, танигаля, меж которыми выделялись крупные мясистые цветки шепифолей.

— Да, госпожа? — после недолгого ожидания повторил Санибак-Тастимун.

А перед мысленным взором леди Тизмет проносились тысячи перепутанных в полнейшем беспорядке образов. Она видела себя мечущейся по мрачной террасе на задворках гигантского Замка, вольготно раскинувшегося на просторной плоской вершине высочайшей горы Маджипура. На протяжении всех семи тысяч лет истории этой цивилизации Замок служил обителью короналей Маджипура, он непрерывно рос, и теперь в нем насчитывалось не то двадцать, не то тридцать тысяч комнат — никому еще не удавалось сосчитать, сколько именно… На самом деле это был целый город, в котором каждый очередной корональ возводил какие-то свои постройки. В результате Замок превратился в столь запутанное сооружение, что даже те, кто провел там долгие годы, легко могли затеряться в бесконечных безмолвных переходах. Вот и она в своем сегодняшнем сне заблудилась в неизмеримых просторах Замка.

Наконец леди Тизмет заговорила снова и поведала су-сухирису, как благодаря помощи то того, то другого случайного встречного она пробиралась через огромный лабиринт каменных галерей, заплесневелых туннелей, пыльных коридоров и лестниц, внутренних двориков с долгим раскатистым эхом, стараясь попасть к знакомым с детства внутренним бастионам. Снова и снова извилистые проходы раздваивались, заворачивали под неожиданными углами, и она обнаруживала, что оказалась в неком месте, которое совсем недавно покинула. Но на ее пути всегда находился кто-то, готовый оказать помощь, и этот кто-то всегда был нечеловеческого происхождения. Казалось, что дорогу ей указывали существа всех рас, кроме ее собственной: сначала пара покрытых чешуей гэйрогов с раздвоенными языками, потом крохотный вруун со светящимися глазами, который бежал перед ней, словно танцуя на своих многочисленных щупальцах, изгибавшихся во все стороны, и несколько лиименов, и один или два су-сухириса, и хьорты, и массивный скандар, и еще кто-то, и еще… она не знала, к каким расам они принадлежали.

— И даже, мне кажется, метаморф. Очень тонкий, с зеленоватой кожей и, по-моему, без губ и без носа. Но что метаморф мог делать в Замке?

Маникюрши, закончившие свою работу, молча поднялись и вышли из комнаты. Принцесса мельком взглянула на свои ногти, сочла их состояние приемлемым и, жестом указав Мелитирре, что купание окончено, встала во весь рост и переступила через край ванны. Увидев, как Мелитирра со всех ног бросилась к ней с полотенцем, Тизмет чуть заметно улыбнулась. Полотенце из тончайшей вуали не столько прикрывало, сколько подчеркивало форму груди и бедер принцессы. Однако по виду су-сухириса нельзя было сказать, что он испытывает хоть малейшее волнение при виде почти обнаженного молодого тела.

Тизмет небрежно вытерлась и отбросила полотенце. Мелитирра немедленно подскочила и принялась облачать ее в тончайший батистовый пеньюар цвета кости, украшенный полосками, расшитыми крошечными ярко-розовыми хрупкими перламутровыми ракушками ганибина.

— А теперь представьте, — продолжала она, обращаясь к Санибак-Тастимуну, — что я миную арку Дизимаула, вхожу во внутренний замок — и внезапно оказываюсь в полном одиночестве. Я больше не вижу никого; ни хьортов, ни гэйрогов, ни людей — никого. Ни единой живой души. Внутренний замок совершенно пуст. В нем царит пугающая тишина, жуткая тишина. Площадь насквозь продувается холодным ветром, а небо усеяно странными звездами — таких я никогда еще не видела: огромные бородатые звезды с тянущимися за ними длинными хвостами из алого пламени. В конце концов я оказалась в самом сердце внутреннего замка и по Девяносто девяти ступеням поднялась в центральную его часть. Но то, что я там увидела, очень сильно отличалось от реального Замка. Понимаете, отражающий бассейн лорда Симинэйва находился не на той стороне двора Пинитора, Балконов Вильдивара я не увидела вообще, а Башня лорда Ариока казалась еще причудливее, чем на самом деле. У нее было восемь или девять шпилей вместо пяти, а по бокам торчали какие-то длинные, похожие на скрюченные руки выступы. Нет, я действительно находилась во внутреннем замке, однако мое спящее сознание все там изменило. Я видела возвышавшуюся над всем Башню лорда Стиамота, огромное черное здание сокровищницы лорда Пранкипина во всем его чарующем уродстве и оранжерею моего отца с ее бесчисленными диковинными растениями. В конце концов я оказалась перед огромной дверью, ведущей в королевские покои. И все это время я не встретила ни души. Как будто я была единственным человеком во всем Замке.

Санибак-Тастимун стоял перед нею неподвижно как статуя и сосредоточенно молчал, обдумывая слова принцессы.

А леди Тизмет внешне спокойно, хотя с все большим напряжением в голосе, продолжала свой рассказ, описывая, как в этом кошмарном, пугающем одиночестве она прошла по всем внутренним покоям Замка и наконец очутилась на пороге тронного зала.

Она прекрасно знала это помещение, выстроенное по приказу ее отца лорда Конфалюма в середине срока его долгого блистательного правления. И на протяжении детства и юности, месяц за месяцем, год за годом, она наблюдала за ходом этого строительства. Старый тронный зал, относившийся, по общепринятому мнению, к числу первых построек Замка, созданных во времена лорда Стиамота, уже давно считали чересчур маленьким и скромным.

Лорд Конфалюм решил, что величие его достижений очевидно для всех и это дает ему право возвести воистину великолепное помещение, в котором будут вершиться самые великие и торжественные церемонии царства и благодаря которому его имя навсегда останется в истории планеты. Для этого он, разрушив с полдюжины не имеющих никакого исторического значения внутренних комнат, создал тронный зал со сводчатым потолком головокружительной высоты, зал, который должен был стать его отличительным вкладом в прихотливый узор Замка.

Пол в зале был выложен не плитами полированного камня, как это обычно делалось в парадных помещениях, а паркетом из изумительной желтой древесины гурны — редкого дерева, растущего только в горах Кин-тора на севере Зимроэля. Цвет паркета напоминал сияние жаркого огня, а глянцевая поверхность позволяла сравнить его с лучшими сортами янтаря. Поддерживавшие потолок могучие балки были обшиты коваными листами прекрасного розового золота, которое было доставлено с шахт восточного Алханроэля, а поверх золота были в изобилии, целыми гроздьями, закреплены аметисты, сапфиры, турмалины и селениты. Стены украшали вытканные лучшими ткачами Макропросопоса яркие гобелены, изображавшие различные сцены из истории Маджипура: первое поселение путешественников, прибывших через звездный океан со Старой Земли, эпоху строительства городов, окончательную победу лорда Стиамота над исконными обитателями планеты — метаморфами, меняющими форму. Завершали историческую галерею тканые картины, запечатлевшие этапы невиданного расширения королевства позднейшими правителями, при которых Маджипур достиг своего процветания, — оценивая современное состояние планеты, слово «изобилие» следует считать слишком скромным.

Ну а жемчужиной зала, да и всего Замка, был огромный величественный трон Конфалюма. На вершине ступенчатой пирамиды из красного дерева стояло высокое кресло, высеченное из единого куска черного опала, изукрашенного изумительным естественным узором из прожилок кроваво-красных рубинов. По бокам кресла возвышались массивные серебряные столбы, поддерживавшие балдахин из золотой парчи с узором из голубого перламутра, а еще выше располагалось сверкающее белизной платиновое изображение Горящей Звезды — символа власти короналя — каждый из лучей которой завершался сферой фиолетового оникса, испещренной молочно-белыми полосками.

— Самым странным в моем сне, — сказала леди Тизмет замершему в неподвижности Санибак-Тастимуну, — было то, что в зале друг против друга стояли два трона. Один был пуст, а на другом сидел человек в одежде короналя и со звездной короной на голове. Его лицо скрывалось в тени, но даже издалека мне стало ясно, что это не мой отец и не Престимион: он был заметно крупнее любого из них — большой и, очевидно, очень сильный человек.

Он знаком приказал мне приблизиться. Немного испуганная и не зная толком, что же мне делать, я дошла до середины зала и остановилась. А когда я начала делать перед ним знак Горящей Звезды, он поднял руку, словно хотел остановить меня. И произнес очень хорошо знакомым мне низким голосом:

«Почему вы не хотите занять свое законное место, леди Тизмет?» — явно подразумевая трон в противоположной стороне зала. Я направилась к нему, поднялась по ступенькам и опустилась в опаловое кресло. В этот момент откуда-то сверху хлынул поток ослепительного света, и я увидела, что сидящий против меня на троне человек в короне короналя — мой брат Корсибар.

Леди Тизмет снова умолкла.

Наконец-то она рассказала все. Может быть, она была чересчур откровенной, сказала лишнее? В комнате воцарилось молчание. Принцесса ждала от Санибак-Тастимуна разъяснения своего сна, но тот, похоже, не собирался говорить. Ее глаза были исполнены мольбы. «Ну же, — думала она, — разгадай мое тайное послание, ты, который понимает все. Ухвати мой намек, дай мне поддержку, чтобы я могла идти к тому, чего я хочу больше всего на свете, скажи мне то, что я с такой неистовой страстью желаю услышать от тебя!»

Но су-сухирис хранил молчание.

— Таков был мой сон, Санибак-Тастимун. Именно так он закончился. Я проснулась в тот момент, когда все озарилось светом, и моя душа трепетала от волнения по поводу увиденного.

— Да, госпожа. Я понимаю вас.

И опять она с надеждой ждала продолжения, но су-сухирис не проронил больше ни слова.

— Вам нечего сказать мне? — напрямик спросила она. — Растолкуйте мне мой сон, Санибак-Тастимун! Сообщите, что он означает!

— Вы уже знаете его значение, моя госпожа, — он улыбнулся ей обоими лицами.

Тизмет поняла, что он разглядел тот узор, который она так старательно вышивала! Но тем не менее следовало подвести его к последнему откровению. Именно он должен был облечь в слова те мысли и чувства, которыми было переполнено ее существо.

Что ж, она может уговорить, она может обмануть, она может намекнуть…

— Ах, — воскликнула Тизмет, искусно придав своему лицу выражение растерянной невинности, — но ведь очевидное значение моего сна противоречит и логике, и законам. Сны часто показывают нам картины будущего, не так ли? Особенно такие яркие, как этот. Но он заводит слишком далеко. Ведь, судя по всему, в нем говорилось, что короналем суждено стать не Престимиону, а Корсибару, но такой поворот событий совершенно, абсолютно исключен. Все знают, что этого не может быть, потому что не может быть никогда!

— Госпожа, некоторые сны порождаются нашими самыми затаенными надеждами. Они показывают то будущее, которого мы жаждем, хотя у него и совсем немного шансов сбыться. Я думаю, что этот сон, вероятно, относится к числу таких.

— Но какова же, в таком случае, эта затаенная надежда?

— Вы долго блуждали по Замку, прошли множеством странных путей и в конечном счете оказались в знакомом месте, увидели там своего брата в короне и сели на трон своего отца. Могу ли я предположить, будто глубоко в душе вы убеждены в том, что принц Корсибар непременно должен стать короналем? — спросил су-сухирис, не отводя от лица принцессы острого взгляда левой пары глаз.

Тизмет почувствовала растущую в груди радость. Но прерывать игру не собиралась:

— Что вы такое говорите? Как вы смеете вкладывать в мои уста эти безумные, мятежные слова?

— Моя госпожа, я не вкладываю в ваши уста ничего, за исключением того, что, насколько я вижу, уже присутствует в вашей душе. Разве не может быть так, госпожа, что в тайных глубинах сердца вы сожалеете о том, что выбор не может пасть на вашего брата? — Он говорил ровным и спокойным тоном, ни на одном из двух его лиц нельзя было прочесть какого-либо выражения. Тем не менее от него исходило мощное моральное давление, — Скажите мне, госпожа, так ли это?

Наконец-то все было высказано.

Равно как и все жители планеты, Тизмет сначала приняла как должное, что короналем станет Престимион. Да и могло ли быть иначе? Ведь древняя традиция безоговорочно отказывала Корсибару в праве занять трон. И все же… И все же постепенно в ней зарождалось сомнение в правомерности возвышения Престимиона. Почему Престимион? Почему ее великолепный могучий брат не может стать королем после отца? Он безусловно достоин звездной короны — и к чертям все традиции!

Это были опасные мысли, и Тизмет скрывала их в недоступных тайниках своей души. Но, по мере того как дни Пранкипина близились к концу и опасность коронации Престимиона, словно гигантская Замковая гора, уже затмевала весь горизонт, принцесса оказалась не в силах сдерживать переполнявшие ее чувства. Корсибар должен стать короналем! Корсибар — и никто иной из принцев. Корсибар! Корсибар!

Но с чего же начата кампанию? Ей необходим хороший советчик, обладающий широким кругозором, знающий гораздо больше, нежели она сама. А кто же годился для этой роли лучше, чем хладнокровный маг, служивший ее брату и время от времени оказывавший услуги самой принцессе? Он именно тот, кого она ищет. Он подскажет ей нужный путь.

А маг ожидал ее ответа. Было очевидно, что он разгадал суть предложенной ему игры.

— Разве я ошибаюсь, госпожа? — вновь заговорил Санибак-Тастимун. — Ведь вы уверены, что именно принц Корсибар должен стать королем.

Тизмет улыбнулась, глубоко и медленно вдохнула воздух, придавший ей достаточно сил, чтобы договорить все до конца, и она смело ответила:

— Да! Буду с вами честной: я глубоко верю в это! Для меня не имеет значения, что мой отец выбрал Престимиона, а не Корсибара. Престимион вместо его собственного сына — его великолепного царственного сына!..

Она умолкла, Какую радость, какое облегчение почувствовала наконец принцесса, позволив излиться переполнявшим ее чувствам!

Санибак-Тастимун безмолвствовал.

— Традиция… Закон… Все это мне известно, — продолжала принцесса Тизмет. — Но даже в этом случае… — Она покачала головой. — В мире существует такая вещь, как высшая справедливость, справедливость, которая поднимается над обыденной традицией. И в соответствии с этой справедливостью престол короналя принадлежит Корсибару. Мне это кажется бесспорным.

Она снова вопросительно посмотрела на су-сухириса, но четыре зеленых нечеловеческих глаза, глядевших на нее сверху вниз, оставались непроницаемыми.

Минула, казалось, вечность, прежде чем он заговорил:

— Да, я согласен с вами, госпожа.

Вот и первый новообращенный! Ее первый союзник! Охваченная ликованием, Тизмет готова была обнять мага. Почти готова.

Но оставался еще один, пожалуй, гораздо более деликатный вопрос, который следовало обсудить. Прежде чем затронуть чрезвычайно рискованную тему, Тизмет еще раз глубоко вздохнула.

— Два трона из моего сна… Что они могут означать, Санибак-Тастимун? Мой брат указал, что я должна занять свой собственный трон. Но даже если Корсибару суждено так или иначе стать короналем — я понятия не имею как, но такая возможность должна существовать — в системе управления для меня все равно не будет места. Сестра короналя сама по себе не имеет никакого общественного ранга. Помните, ведь это вы сказали мне, что я предназначена для величия, причем задолго до того, как я увидела свой сон. Но что может символизировать пригрезившийся мне трон в мире реальности, в бодрствующем мире?

— Есть истинное величие в том, чтобы помочь брату взойти на трон. И тот, кто стоит подле своего брата, сидящего на троне, конечно, имеет власть. Госпожа, возможно, вы слишком буквально истолковали свой сон о двух тронах.

— Да, возможно, — согласилась Тизмет.

Взгляд ее остановился на изумительно украшенной стене комнаты и застыл, как будто мог проникнуть сквозь эту стену и сквозь бесчисленные кольца Лабиринта, сквозь все немыслимо древние подземные строения — двор Пирамид, площадь Масок, зал Ветров… — и достичь поверхности земли, а затем устремиться далее, к неимоверной громаде Замковой горы, нависшей над всем миром далеко на севере. И внезапно весь подъем, только что полностью владевший ее существом, покинул ее, радость, переполнявшая ее душу, исчезла неведомо куда, и мир померк, как будто солнце, озарявшее перед нею просторы, внезапно накрыла тень.

Она вдруг поняла, что все эти фантазии, явившиеся ей во сне, были бессмысленными и призрачными. Ни одно из событий, порожденных ее экзальтированным спящим сознанием, ни при каких условиях не могло произойти. Было просто безумием считать, что такое возможно. Во всей империи, раскинувшейся на необъятных просторах гигантской планеты, не было места, где она или ее великолепный брат могли бы совершить великие деяния. Принц Малдемарский станет королем. Это неизбежно, как будто уже зафиксировано в хартии и скреплено печатью нынешнего короналя. Сознание неотвратимости вступления Престимиона на престол словно мечом пронзило ее душу.

Перед ее мысленным взором возникла мрачная картина жизни при новой власти: спокойное, пустое, переполненное утомительным комфортом существование, бессмысленное времяпрепровождение — череда ванн, маникюров, массажей, драгоценностей — бесконечно далекое от любых рычагов власти над миром. Неужели она рождена именно для этого призрачного подобия жизни? Какая печальная участь! Она знала, что должна вступить в борьбу с судьбой, но как? Как?

После долгой паузы Тизмет вновь обратилась к волшебнику, и тон ее был стальным:

— Неужели в мире вовсе нет справедливости? Я так же, как и вы, знаю, что короналем станет Престимион, а не Корсибар.

— Такой исход вполне логичен, моя госпожа, — спокойно ответил Санибак-Тастимун.

— И после того как трон перейдет к Престимиону, мы с Корсибаром покинем Замок. Он отправится в свое поместье, а я в свое. Хотя, полагаю, я могу стать женой какого-нибудь владетельного принца. Ну а какая у меня в этом случае может быть власть? Я буду знатной дамой, но ведь я являюсь ею от рождения, а после воцарения Престимиона стану в лучшем случае женой. Женой! — Она произнесла это слово так, будто оно было ругательством. — У меня не будет права голоса ни в каких важных делах, кроме разве что в собственном доме, хотя, возможно, я не получу его даже там. Положение брата будет немногим лучше. Влияние нашей семьи в Замке закончится в тот самый миг, когда Престимион наденет корону на голову.

— Владетельный принц, за которого вы могли бы выйти замуж, — возразил су-сухирис, — вполне может оказаться тем самым лордом Престимионом, принцесса, если, конечно, именно Престимиону предстоит стать короналем. И тогда о вашем отстранении от власти, о прекращении вашего влияния в Замке ни в коем случае не может быть и речи.

При этих словах неподвижно стоявшая в стороне леди Мелитирра тихо вскрикнула от изумления и взглянула на Тизмет, словно хотела что-то сказать. Но та ответила ей разъяренным, пылающим взглядом, от которого реплика замерла на устах фрейлины, и вновь повернулась к Санибак-Тастимуну:

— Вы что, всерьез предлагаете мне выйти замуж за человека, который вот-вот отнимет трон у моего брата? За того, чье единственное предназначение — столкнуть Корсибара во мрак забвения?

— Я всего лишь упомянул о такой возможности, госпожа.

— Что ж, постарайтесь больше не упоминать о ней, если хотите, чтобы ваши симпатичные головы остались на своем месте. — В глазах Тизмет пылала непреодолимая ярость. К ней вернулись силы и решимость. — Есть и другая возможность, — сказала она уже спокойнее, новым, более низким голосом.

— Да, госпожа? — ничем не выдавая недовольства этим странным разговором, сказал Санибак-Тастимун. — И какая же?

Сердце принцессы колотилось с такой силой, что, казалось, все тело сотрясалось от этих ударов. Тизмет ощущала какое-то странное головокружение, как будто стояла на краю высокого обрыва. Но она заставила себя держаться спокойно, по крайней мере, внешне.

— Вы согласны со мной в том, что Корсибар лучше подготовлен для трона, — сказала она, задумчиво облизав губы. — Вы сами сказали об этом. Очень хорошо. Моя цель — увидеть, как он взойдет на него.

— И как же вы собираетесь достичь своей цели? — осведомился су-сухирис.

— Если угодно, предположим такой вариант. Сон можно истолковать и следующим образом: мне следует пойти к Корсибару и настоятельно убедить его не откладывая предложить себя отцу в качестве кандидата на трон — теперь, пока все еще находится в подвешенном состоянии, прежде чем умрет старый понтифекс, прежде чем Престимион будет официально назван. А отец, думаю, уступит ему, если, конечно, Корсибар будет достаточно настойчив и убедителен. Потом Корсибар станет короналем и в благодарность назначит меня одним из Верховных канцлеров. Таким образом, я в конце концов буду играть хоть какую-то роль в управлении миром. Как по-вашему, разве нельзя так истолковать мой сон? — Су-сухирис снова промолчал. — Вы согласны со мной?

— Не стану отрицать этого, госпожа, — кивнув поочередно обеими головами, вежливо произнес маг.

— Не может быть никаких сомнений: так и должно быть, — улыбнулась Тизмет. Теперь она вся пылала, лицо покрылось густым румянцем, ей не хватало воздуха от волнения, голос прерывался. — Для меня нет никакой иной дороги к величию — не может быть! — кроме как через посредство Корсибара. А ведь известно: я предназначена для великих дел. Вы сами сказали мне об этом. Может быть, теперь вы отречетесь от своего пророчества?

— Я не собираюсь отрекаться ни от единого слова, госпожа, — спокойно ответил су-сухирис. — Ваше будущее предопределено звездами, и любые жизненные перемены не могут никак повлиять на то, что, вне всякого сомнения, должно свершиться. Это истина. И точно так же достоверен гороскоп вашего брата. «Вам предстоит потрясти мир, принц Корсибар», — именно эти слова я произнес в разговоре с ним несколько месяцев тому назад. Он не рассказал вам?

— Нет, — с нескрываемым удивлением в голосе ответила Тизмет. — Я ничего не слышала от него о беседе с вами.

— Тем не менее я сообщил ему об этом. А недавно собственные прорицатели вашего отца независимо друг от друга предрекли ему то же самое.

— Что ж, отлично, — отозвалась принцесса, — тогда все становится на свои места. Предзнаменования сходятся и подтверждают друг друга: все пути ведут нас к трону. Традиция уступит разуму, избран будет более достойный. Я сегодня же поговорю с Корсибаром.

Но в этот момент на обоих лицах Санибак-Тастимуна промелькнуло какое-то странное выражение, как будто головы хотели переглянуться, хотя глаза оставались неподвижными.

— Вы находите такой поступок неблагоразумным? — спросила Тизмет.

— Я думаю, госпожа, что более мудрым решением с вашей стороны было бы побеседовать с друзьями брата, прежде чем обращаться непосредственно к нему.

— Вы имеете в виду Мандрикарна? Венту? Навигорна?

— Нет, нет. Эти, скорее всего, окажутся бесполезными, а то и хуже того. Я говорю об этих столь непохожих братьях, гиганте и маленькой змее. Подозреваю, что они лучше сгодятся для ваших планов.

Тизмет на мгновение задумалась.

— Фархольт и Фаркванор, — медленно произнесла она. — Да, пожалуй. Возможно, это то, что нужно, — И добавила, обращаясь к Мелитирре: — Сейчас я пойду в свою гостиную. Пошлите за братьями и попросите их подождать меня там.

6

Корсибар снова заглянул в листок, который держал в руке.

— В таком случае, мы согласны, — сказал он, обращаясь к собравшимся вельможам. На сей раз они находились в старом банкетном зале — так обычно называли одно из помещений имперского сектора Лабиринта, которое благодаря своей планировке казалось то расширяющимся, то сужающимся, то изогнутым в зависимости от точки обзора. Его настоящую форму определить было сложно, к тому же стены были убраны причудливо раскрашенными драпировками, призванными еще сильнее увеличить иллюзии расстояния, и без того раздражавшие очень многих. — Сначала соревнования по бегу и фехтование на дубинках. И далее в таком порядке: прыжки через обручи, метание молота и для мужчин, и для женщин; соревнования по стрельбе из лука, конные рыцарские поединки, затем бокс, борьба и напоследок гонки колесниц. Завершится все церемониальным парадом участников вверх по различным уровням от Арены до двора Шаров, где распорядитель Игр в присутствии лорда Конфалюма вручит призы. А потом…

— Я считал, что по программе борьба пойдет раньше, — раздраженно заявил Гиялорис, всего лишь пару минут тому назад вошедший в зал. — По крайней мере, так написано на листе бумаги, который вы видите у меня в руке. Борьба идет после боев на дубинках и перед прыжками через обруч.

Корсибар, нахмурившись, неуверенно взглянул на Фархольта, который принимал больше участия в составлении программы Игр, чем он сам.

— Так было прежде, — вмешался в разговор Фархольт и, выступив вперед, взял листок из рук Корсибара. — Изменения внесли всего лишь два часа назад, когда вы отлеживались после чрезмерной порции пива. — Он легонько постучал пальцем по листу и смерил Гиялориса неприязненным взглядом. — Сначала легкая атлетика, а потом включится народ покрепче.

— Со мной не посоветовались, — отрезал Гиялорис. — Я предпочел бы видеть программу в прежнем виде. — В его громовом голосе послышались угрожающие нотки. Он сделал пару шагов к великану Фархольту, и тот, заметно напрягшись, выпрямился во весь рост. Они были самыми крупными из всех присутствовавших; Фархольт выше ростом, но Гиялорис массивнее. — Я предпочитаю получить свой венок раньше, а не позже.

— Вы настолько уверены в своей победе? — поинтересовался Фархольт. — А что, если вам не повезет и придется грустно просидеть всю вторую половину Игр с печатью проигравшего, в то время как другие будут у вас на глазах получать свои венки?

Глаза Гиялориса вспыхнули яростью.

— Значит, вы именно поэтому предпочли перенести борьбу поближе к окончанию, Фархольт?

— Это было не мое решение, — отозвался Фархольт. Его лицо, всегда имевшее красноватый оттенок, стало багровым. — Но если вы хотите предложить…

— Минуточку, друзья, — прервал его Престимион. Он втиснулся между двумя огромными фигурами, поскольку, как и большинство присутствующих, опасался, что дальнейшая перепалка приведет к немедленному началу борцовского турнира. Крохотный по сравнению с гигантами-спорщиками, он кончиками пальцев уперся в грудь обоим и легонько нажал, как будто разводя силачей по сторонам. — Прошу вас, ведите себя достойно рядом с ложем умирающего понтифекса. Это слишком мелкий вопрос для того, чтобы затевать такую ссору. Что вы скажете на это, принц Корсибар?

— Я считаю, что если возникает какое-то недоразумение, то разрешить его должен распорядитель Игр.

— Прекрасная мысль. — Престимион бросил взгляд в сторону Великого адмирала принца Гонивола, который утром был избран на этот пост, получив небольшое преимущество перед единственным конкурентом — прокуратором Дантирией Самбайлом.

Адмирал, один из верховных пэров Маджипура, был связан кровными узами с родом Аминтилира, занимавшего трон понтифекса за три царствования до Пранкипина Великолепные владения принца располагались неподалеку от сложенных из ярко-оранжевого песчаника стен многобашенного Бомбифэйла, который практически единогласно считался самым красивым из городов Замковой горы. Вечно хмурый Гонивол отличался упрямством и скупостью. Вытянутое, узкое, как и у его прославленного предка, лицо адмирала практически полностью скрывалось под густой черной бородой, доходившей почти до глаз, а снизу прятавшейся под воротником, и челкой до самых бровей; длинные волосы ниспадали до плеч. Его звание Великого адмирала имело исключительно формальный, вернее, почетный характер: в юрисдикцию принца действительно входил торговый грузооборот в портах, но, как всем было известно, он ни разу не выходил в море. Он не был даже в Зимроэле, который большинство принцев Замковой горы традиционно посещают хотя бы раз в жизни.

— Любезный адмирал и распорядитель, — обратился к нему Престимион, — вы, конечно, слышали слова принца Корсибара. Можете ли вы разрешить возникший конфликт?

Гонивол хмыкнул в бороду. Его брови поползли вниз, а щеки приподнялись, пока прищуренные глаза почти полностью не исчезли в гуще темных волос, что, вероятно, должно было означать напряженную работу мысли. Он молча застыл и пребывал в этом положении, как всем показалось, немыслимо долго.

— Который из вариантов подан позже? — в конце концов, с достоинством произнес он.

— Мой, — без промедления отозвался Фархольт. — Здесь и спорить не о чем.

Гонивол взял у него из рук исписанный лист, а также программу Гиялориса и вновь надолго затих, разглядывая оба списка. Покончив наконец с изучением вариантов программы, адмирал провозгласил:

— Здесь есть возможность для компромисса. Борьба переносится в середину Игр, между метанием молота и стрельбой из лука.

Фархольт тут же заявил о своем согласии, зато Гиялорис что-то невнятно проворчал и сказал бы еще какую-нибудь резкость, если бы Престимион, выразительно зашипев, не заставил его замолчать.

Как только разногласие было улажено и составление программы Игр закончилось, слуги принесли завтрак для всех собравшихся в зале. Следом за ними явились и те знатные гости Лабиринта, которые не принимали участия в обсуждении: в ознаменование приближающегося начала Игр в старом банкетном зале должно было состояться общее празднование.

Многочисленные принцы, герцоги и графы, разбившись на пары и тройки, расхаживали по залу, собираясь возле странных и порой курьезных древних скульптур, расставленных повсюду в большом количестве. Это были, по всей видимости, портреты понтифексов и короналей незапамятных времен. Дожидаясь, пока на столы поставят вино, гости изучали одну статую за другой, прикасались к острым носам и выпирающим подбородкам, размышляли о том, похожи или нет изваяния на тех, кого они, по общему мнению, представляли.

— Ариок, — предположил Гиялорис, указывая на бюст, выглядевший особенно нелепым.

— Нет, — возразил герцог Олджеббин, — это Стиамот, победитель метаморфов.

Его заявление послужило причиной ожесточенного спора между ним и принцем Сирифорном, который числил Стиамота среди своих многочисленных коронованных предков. Затем тощий маленький Фаркванор, брат огромного Фархольта, подойдя к статуе высокого человека, исполненного возвышенного достоинства и благородства, объявил, что это его предок понтифекс Гуаделум, вызвав тем самым скептическую усмешку принца Гонивола. Так, поминутно останавливаясь и деликатно пререкаясь друг с другом, сильные мира сего продвигались по залу, переходили от одной статуи к другой.

— Вы очень ловко переадресовали разногласие адмиралу, — заметил Корсибар, обращаясь к Престимиону. Они стояли рядом в одном из углов семигранной комнаты, под широкой лазурной аркой, упирающейся в полуколонны багрово-огненного цвета. — Эти двое дьявольски несдержанны и к тому же совершенно не выносят друг друга. Стоит одному из них сказать: «Весна», как другой немедленно возражает: «Зима», если один называет что-то черным, то другой тут же спешит заявить, что это белое, и так далее, и так далее… причем из одного лишь ничем не объяснимого упрямства. Какое же предстоит зрелище, когда они сойдутся на Играх в состязании!

— Мой кузен из Ни-мойи на днях высказал уверенность в том, что между мною и вами могут быть лишь такие же отношения, как и между Фархольтом и Гиялорисом, — сказал Престимион, чуть заметно улыбнувшись, вернее, слегка раздвинув уголки губ. — Он считает, что мы абсолютно несовместимы, что между нами существует некая врожденная напряженность, автоматически порождающая конфликты; что от вас можно ожидать возражений по любому поводу только потому, что я стану защищать ту или иную точку зрения.

— Да нет же, Престимион, — возразил Корсибар. Он тоже улыбнулся, причем в его улыбке было заметно больше теплоты, — Вы действительно полагаете, что все обстоит именно так?

— Это слова прокуратора.

— Да, но и вам и мне известно, что ничего подобного на самом деле нет.

Разве вы чувствуете напряженность, когда стоите здесь рядом со мной? Я лично не чувствую. И почему она должна быть? Между нами не существует никакого соперничества, больше того, оно просто невозможно. — Корсибар хлопнул в ладоши, подзывая проходившего поблизости слугу. — Эй, подайте сюда вина! — воскликнул он. — Доброго крепкого малдемарского вина из собственных виноградников принца!

Многие из находившихся в зале внимательно следили за этой беседой. Среди них был граф Ирам Норморкский, родственник принца Сирифорна, а через жену связанный и с семейством лорда Конфалюма. Этот стройный рыжеволосый человек был известен своим мастерством в управлении колесницей. Ирам дернул за рукав Септаха Мелайна.

— Какие натянутые у них улыбки, когда они изо всех сил стараются продемонстрировать взаимное дружелюбие! — негромко воскликнул он, указав взглядом на Корсибара и Престимиона. — Обратите внимание, насколько осторожно они чокаются бокалами, словно оба боятся, что если хрусталь в их руках соприкоснется с чуть большей силой, то произойдет взрыв.

— Я думаю, что эти двое очень мало чего боятся, — отозвался Септах Мелайн.

Но Ирам настаивал на своем:

— Несомненно, они держатся очень напряженно. Но мне кажется, что так и должно быть, поскольку в их отношениях существует очень много щекотливых моментов. Престимион с уважением относится к Корсибару, так как тот, в конце концов, сын короналя и потому сам имеет некоторое отношение к трону. Но Корсибар, со своей стороны, знает, что должен выказывать уважение к Престимиону, который очень скоро станет законным королем и, следовательно, стоит выше его по положению.

Септах Мелайн рассмеялся:

— Да, Престимион будет королем. Но, подозреваю, никогда не станет выше Корсибара.

Эта реплика, казалось, озадачила графа Ирама — он никогда не отличался сообразительностью. Тем не менее понять замечание Септаха Мелайна было нетрудно, так как все видели, что макушка Престимиона достает длинноногому Корсибару разве что до середины груди. Септах Мелайн просто сострил.

— Несомненно, в том смысле, который вы имели в виду, — согласился наконец граф и вежливо хихикнул, выказав таким образом сдержанное одобрение шутке Септаха Мелайна.

— Это нельзя назвать глубоким умозаключением, — ответил тот.

В душе Септах Мелайн был смущен и недоволен собой. Острота явно получилась плоской. Как можно было даже в шутку сказать, что Престимион мельче сына короналя? Могучие плечи этого невысокого человека и присущая ему аура непоколебимой уверенности в себе придавали ему властность, которой маленький рост нисколько не вредил. А в этот день грядущее величие Престимиона казалось особенно очевидным: он был облачен в роскошные одежды из блестящего алого шелка с изумрудно-зеленым поясом, крепкую шею украшала толстая золотая цепь с висевшим на ней кулоном в виде краба со сверкающими глазами. Корсибар же был одет в простую до колен тунику из белого полотна, какую мог бы носить любой продавец колбасы, и самые обычные открытые сандалии. При всем своем благородном росте и прекрасном телосложении Корсибар сейчас, казалось, находится в тени исходившего от Престимиона сияния.

— Конечно, все пройдет должным образом, — продолжал Ирам. — Но скажите мне, Септах Мелайн, действительно ли Престимион чувствует себя более достойным кандидатом, чем Корсибар, или же в глубине души он испытывает сомнения? И, с другой стороны, согласен ли Корсибар с тем, что Престимион достоин занять трон? Ходят упорные слухи, что грядущее возвышение Престимиона не слишком-то радует сына короналя.

— И кто же так упорно распускает эти слухи? — спросил Септах Мелайн.

— В первую очередь прокуратор Дантирия Самбайл.

— Да, конечно, Дантирия Самбайл… Я сам слышал его знаменитое высказывание. Но оно лишено каких-либо оснований. Яд с зубов прокуратора льется так же обильно, как и ливень с неба в лесах Каджит-Кабулона. У тяжелых наполненных водой туч там нет иного выбора, кроме как позволить излишней влаге ежедневно изливаться где придется. То же и с Дантирией Самбайлом. Он переполнен ненависти ко всем и каждому и должен время от времени выпускать излишки.

— Дантирия Самбайл единственный, кто сказал об этом вслух. Но так думают все.

— Думают, что Корсибар зол на Престимиона?

— Ну, а почему бы ему не злиться? Ведь он поистине прекрасный человек, пользующийся всеобщим уважением, и к тому же сын любимого и почитаемого повсюду короля.

— Ни один сын короналя еще никогда не наследовал трон своего отца, — ответил Септах Мелайн, — и никогда ни один не унаследует, чтобы не навлечь бедствия на всех нас. — Он задумчиво покрутил кончик своей золотистой бородки и после небольшой паузы продолжил: — Я согласен, у Корсибара очень внушительный вид. Если бы короналя выбирали за внешность, он, без сомнения, был бы вне конкуренции. Но закон очень ясно и недвусмысленно утверждает, что у нас нет наследственного царствования, а Корсибар уважает законы империи. Он никогда не давал повода подозревать его в амбициях такого рода.

— Значит, вы думаете, отношения между ним и Престимионом хорошие?

— У меня нет в этом ни малейшего сомнения.

— И все равно, Септах Мелайн, воздух в эти дни прямо-таки пропитан предчувствиями.

— Разве? Ну что ж, лучше, когда в воздухе предчувствия, а не рой дхиимов, не так ли? Ведь дхиимы жалят на самом деле, и жалят больно, а вот предчувствие еще никто никогда не видел, не говоря уж о том, чтобы так или иначе пострадать от него. Пусть эти мерзкие колдуны болтают все, что им придет в головы. Я не хуже самого лучшего из них могу во всех подробностях провидеть будущее. И вот что я вам скажу, Ирам: в назначенное время Престимион спокойно взойдет на трон, а Корсибар вместе со всеми с готовностью присягнет ему.

Граф Ирам нервно потрогал пальцем маленький яркий амулет из кости морского дракона и золота, прицепленный на короткой серебряной цепочке к тунике.

— Вы очень легкомысленны в таких вопросах, Септах Мелайн.

— Согласен. Больше того, я вообще человек легкомысленный, и это самый большой недостаток моего характера. — Септах Мелайн добродушно подмигнул графу Ираму и отошел, чтобы поискать другого собеседника среди группы дворян помоложе, собравшейся возле стола с винами.

В противоположном конце зала показалась новая фигура, сразу же привлекшая к себе внимание большинства присутствовавших: леди Тизмет со своей первой фрейлиной Мелитиррой в окружении нескольких придворных дам. С ней был и Санибак-Тастимун, одетый в ливрею красного и зеленого цветов — такие носили слуги Корсибара. Его появление вызвало перешептывания в зале: двухголовые су-сухирисы у многих вызывали отвращение.

Как и ее брат, Тизмет в этот день оделась очень просто: на ней было легкое светло-кремовое платье с красным поясом и узорной полоской из красного жемчуга, сбегавшей наискосок с левого плеча через грудь. Единственным украшением служила заколка из шипа манкулайна, скреплявшая волны блестящих черных волос. Простота ее наряда произвела поразительный эффект в толпе празднично разодетой знати. Словно освещенная ярким солнечным лучом, Тизмет оказалась в центре внимания: все до единого взоры тут же обратились к ней, хотя она всего лишь с улыбкой вошла в зал и, подозвав к себе слугу, взяла у него бокал вина.

Принцесса обменялась несколькими словами с близким другом брата Навигорном Гоикмарским, чья известность как охотника почти равнялась славе Корсибара, затем с Мандрикарном и Вентой — тоже постоянными компаньонами Корсибара по охоте. Затем она жестом отпустила их и властным взглядом подозвала к себе Фархольта и его младшего брата, язвительного и мелкого Фаркванора, чем-то похожего на змею. Эти двое о чем-то разговаривали с прокуратором Дантирией Самбайлом и седовласым кузеном короналя герцогом Олджеббином Стойензарским, но, повинуясь знаку Тизмет, сразу же оставили своих знатных собеседников. Гибкий маленький Фаркванор встал слева от нее, а огромный Фархольт остановился прямо перед принцессой, почти полностью скрыв ее от всех, кто был сзади.

Даже не верилось, что эти двое появились на свет из одного и того же чрева. Они являли собой полную противоположность друг другу: горячий импульсивный Фархольт с оглушительным хриплым рычащим голосом и холодный тихий хитроумный и рассудительный Фаркванор, который осторожно, дюйм за дюймом, шел по жизни, руководствуясь тщательно выстроенными схемами. Фархольт был огромным, тучным и тяжелым в движениях, а Фаркванор, напротив, тощим, быстрым, с туго обтянутыми кожей костями. Однако их родство выдавали невыразительные глаза, одинакового трупно-серого цвета, румянец на щеках и сходной формы носы, которые, не имея видимой переносицы, начинались прямо от середины лба. В их роду присутствовала и королевская кровь: древний лорд Гуаделум, который внезапно и неожиданно «сделался короналем, поелику бысть превеликое множество деяний и вещей престранных, и оттого понтифекс Ариок престол свой покинувши».

Как и у лорда Конфалюма, у лорда Гуаделума имелся выдающийся по своим качествам и способностям сын, которого звали Теремон. В роду Фархольта и Фаркванора традиционно сохранялось убеждение, что сын Гуаделума Теремон имел гораздо больше оснований быть короналем, чем любой из современников. Но когда лорду Гуаделуму пришло время стать понтифексом, он назвал в качестве своего преемника весьма посредственного чиновника по имени Калинтэйн, точно так же, как и все его предшественники, отодвинув в сторону собственного сына. Принятое Калинтэйном решение продолжало терзать многие поколения потомков Теремона. Это негаснущее негодование дошло сквозь многие века и до Фархольта с Фаркванором, которые частенько, особенно после лишнего кубка вина, распалялись гневом на несправедливость, сотворенную в незапамятные времена по отношению к их предку. Леди Тизмет давно знала о болезненном восприятии братьями законов престолонаследия, а сейчас оно оказалось чрезвычайно полезным для ее планов. Именно об этом Фаркванор, Фархольт и она накануне разговаривали в ее гостиной, откровенно называя все вещи своими именами.

— Что касается предмета, который мы с вами недавно обсуждали… — начала Тизмет.

Братья немедленно обратились в слух, хотя обычное мертвенное выражение их глаз в корне противоречило заинтересованности, появившейся на лицах.

— Санибак-Тастимун еще раз изучил грядущее, — с безмятежным видом продолжала принцесса. — Сейчас наиболее благоприятный момент: пришло время начать действовать.

— Здесь? Сейчас? — с легким удивлением спросил Фаркванор. — В этом зале?

— Именно в этом зале и именно сейчас. Фаркванор поднял настороженный взгляд на брата, затем перевел его на су-сухириса, чьи лица по обыкновению оставались непроницаемыми, и наконец остановился на Тизмет.

— Вы полагаете это разумным? — поинтересовался он.

— Да. Я убеждена в этом. — Тизмет указала на стоявших в противоположной стороне зала и по-прежнему поглощенных разговором Престимиона и Корсибара. Они походили на двух старых друзей, не видевшихся несколько месяцев и теперь радостно делившихся воспоминаниями о том, что произошло с ними за это время. — Подойдите к нему. Отведите его в сторону. Скажите ему то, что, согласно нашему вчерашнему решению, должны сказать.

— А если меня кто-нибудь услышит? — спросил Фаркванор. По его худому лицу скользнула мрачная тень, а мелькнувшая в глазах неуверенность впервые придала им некое подобие живого выражения. — Что будет со мной, если станет известно, что я публично произношу крамольные, поистине мятежные речи прямо под носом у Престимиона?

— Надеюсь, вы будете говорить очень тихо, почти шепотом, — спокойно ответила Тизмет. — Среди всего этого шума никто не станет специально прислушиваться. А пока вы говорите с Корсибаром, я отвлеку внимание Престимиона.

Фаркванор кивнул. Тизмет видела, что секундная нерешительность уже покинула его и он готов выполнить свою задачу. Чуть слышно щелкнув пальцами, она отпустила его и настороженно наблюдала, как он пересек комнату, приблизился к Корсибару и Престимиону и что-то коротко сказал им, кивая в сторону принцессы. Престимион с улыбкой покинул своего собеседника и направился через толпу к ней.

— Отойдите от меня, — едва слышно приказала Тизмет Фархольту.

Санибак-Тастимуна она, напротив, попросила оставаться рядом.

Она видела, как Фаркванор и Корсибар отошли немного в сторону от того места, где принц беседовал с Престимионом, и скрылись в небольшой нише и за огромным отвратительным бюстом какого-то давно забытого плосколицего короналя. Они стояли там лицом к лицу, и из зала можно было видеть только их профили, а следовательно, никому не удастся прочитать разговор по губам. Тизмет видела, как после сказанного Фаркванором брови Корсибара сошлись к переносице, а на лицо набежала хмурая тень. Но Фаркванор продолжал говорить, энергично жестикулируя, и Корсибар все ниже наклонялся к своему малорослому собеседнику, как будто хотел более ясно расслышать его слова.

Сердце Тизмет лихорадочно колотилось, в горле пересохло. Сейчас Фаркванор, судя по всему, рисовал перед Корсибаром картины грядущего, того, что предстоит пережить ему, ей и всему миру. К добру ли, к худу ли, но дело сдвинулось с мертвой точки. Она бросила быстрый взгляд на стоявшего рядом Санибак-Тастимуна, а тот ответил ей своей жутковатой двойной улыбкой, как будто хотел сказать: «Не бойтесь, все будет хорошо».

В этот момент к ней подошел Престимион. Сделав короткий жест, которым по традиции приветствуют детей короналя, он обратился к принцессе:

— Граф Фаркванор сказал, что вы желаете что-то сообщить мне, госпожа.

— Да, это правда, — ответила Тизмет.

Она изучала лицо будущего короналя с тщательно скрываемым беспокойством. Конечно, они, можно сказать, знали друг друга с детства, но для Тизмет Престимион был одним из множества молодых дворян, постоянно толпившихся в Замке, причем далеко не самый интересный из тех, кому она за минувшие годы уделяла хоть какое-то внимание. Она видела в нем не более чем стремящегося сделать карьеру мелкого владетеля, серьезного, погруженного в себя, прилежного и честолюбивого. Мужской привлекательности Престимиона, по ее мнению, вредил маленький рост, хотя, следовало признать, он был весьма красив собой. И только после того, как несколько лет назад о Престимионе начали поговаривать как о вероятном кандидате на трон ее отца, Тизмет решила повнимательнее присмотреться к молодому человеку. Тогда он по большей части раздражал Тизмет, но и она сама не могла сказать, в какой мере такая реакция была вызвана его действительными поступками и речами, а в какой — ее ненавистью к тому, кто намеревался завладеть троном, на котором она жаждала видеть своего брата.

Однако сегодня — возможно, из-за того, что она оказалась чуть-чуть ближе к Престимиону, чем обычно, — принцесса поймала себя на том, что испытывает странное и неведомое дотоле чувство: он вдруг показался ей по-мужски привлекательным.

Рост его, естественно, оставался прежним, и его белокурые волосы были, как всегда, растрепаны. И все же это был уже совсем другой Престимион. Он уже начал держаться по-королевски, причем такое его поведение не производило впечатления деланного, нарочитого; в его глазах легко можно было разглядеть присущий лордам блеск, а над бровями, казалось, пролетали электрические искры.

Возможно, это ощущение было каким-то образом связано с тем роскошным одеянием, в которое был сегодня облачен Престимион, но Тизмет знала, что дело не только в нем. Престимион обладал стихийной первозданной силой, нараставшей по мере его неуклонного приближения к власти. В этом человеке присутствовал своего рода магнетизм. Тизмет чувствовала его поле — по всей верхней половине ее тела, вплоть до головы, прошла какая-то странная пульсация.

А мог ли Престимион в свою очередь ощутить те импульсы, которые исходили от нее в ответ? — спросила себя Тизмет. Ей показалось, что она заметила определенные признаки — в выражении его глаз, в легком изменении цвета лица, — и она почувствовала мимолетное удовлетворение.

Но тут же ее охватило возмущение, глубокое недовольство собой. Какая нелепость! Каждый атом ее тела сейчас должен быть нацелен на то, чтобы воспрепятствовать этому человеку взойти на вершину власти. Ведь одна лишь мысль о возможности его вступления на престол выводит ее из равновесия. И если он почувствует влечение к ней, то это должно пойти на пользу поставленной цели. Для нее же любая симпатия к претенденту является не чем иным, как беспросветной глупостью.

— Думаю, вы знаете Санибак-Тастимуна? — спросила Тизмет, легким кивком головы указывая на стоявшего чуть сзади нее су-сухириса. — Это маг моего брата; иногда он оказывает услуги и мне.

— Да, я слышал о нем. Правда, нам еще не доводилось беседовать.

Санибак-Тастимун поклонился Престимиону, причем правая его голова опустилась заметно ниже, чем левая.

— Так вот, принц, — продолжала Тизмет, — недавно он долго и тщательно изучал звезды, разыскивая предзнаменования, связанные с новым царствованием. И как раз сейчас он рассказывает мне о знамениях, которые наверняка должны вас заинтересовать.

— Он получил новые предзнаменования? — переспросил Престимион. По его тону легко было понять, что эти слова являются всего лишь простой данью вежливости. Слишком поздно Тизмет вспомнила, что Престимион, как говорили, весьма скептически относился ко всем видам колдовства и прорицания. Однако сейчас это не имело значения: главное — отвлечь внимание принца от проходившей в дальнем конце зала беседы между Фаркванором и Корсибаром.

Она жестом приказала су-сухирису говорить. Санибак-Тастимун ничем не выдал удивления или тревоги, хотя Тизмет никак не предупредила его о том, что от него потребуется.

— Вот что я определил, — решительным тоном заявил он. — В предстоящее время вас, принц, и всех нас ожидает множество больших сюрпризов.

— Надеюсь, сюрпризы будут приятные, — заметил Престимион, слегка приподняв брови и тем самым демонстрируя умеренное любопытство.

— О да, некоторые из них.

— Не уверен, что ваш ответ удовлетворяет меня полностью, — хохотнул принц. — Не могли бы вы высказаться более определенно?

— Конечно, — громко заявил Санибак-Тастимун, — насколько это будет в моих силах.

Тизмет тем временем смотрела через плечо Престимиона, туда, где продолжался разговор между ее братом и Фаркванором. От ее внимания не укрылась быстрая смена выражений на лице Корсибара: теперь уже говорил он, говорил быстро и при этом резко рубил воздух ребром ладони, а Фаркванор, приподнявшись на носки, казалось, старался утихомирить и успокоить Корсибара. Внезапно Корсибар повернулся и посмотрел через весь зал прямо на Тизмет — ей показалось, что глаза брата выражали удивление, замешательство и, возможно, возмущение. Как жаль, что она не может прямо сейчас узнать все подробности происходящего между Корсибаром и Фаркванором.

А рядом с нею Санибак-Тастимун рассказывал Престимиону о своих провидениях, с поистине невероятной скоростью изобретая их на ходу.

Впрочем, он излагал их в обычной для его ремесла туманной манере, что-то невнятно повествовал о ретроградном движении звезд, о медных змеях, пожирающих собственные хвосты; одни случаи и конфигурации подразумевают возможность таких-то и таких-то событий, а иные неизбежно будут иметь такие-то и такие-то последствия, которых, правда, все же можно надеяться избежать, опираясь на знамения противоположного содержания, подразумевающие то-то и то-то… и так далее, и тому подобное. Ни одной фразе из всего этого словоизлияния нельзя было придать однозначного и ясного толкования.

Вскоре стало ясно, что Престимиону надоело слушать бредни мага. Воспользовавшись очередной паузой в повествовании, он очень любезно поблагодарил су-сухириса и даже попросил прощения за то, что не имеет возможности выслушать все до конца. Затем, повернувшись к Тизмет, он на прощание одарил ее короткой ослепительной улыбкой и на удивление дружелюбным взглядом, от которых принцесса почувствовала себя польщенной и одновременно пришла в ярость.

Престимион отошел, а с противоположной стороны зала к Тизмет уже приближался Фаркванор. Нервы принцессы были напряжены до такой степени, что у нее застучало в висках и разболелась голова.

— Ну? — отчаянным шепотом спросила она.

Казалось, за эти минуты Фаркванор еще сильнее похудел и поник, словно растение, слишком долго находившееся под палящими лучами солнца. Тизмет никогда еще не видела его таким взволнованным. Молча подняв руку ладонью вперед, он попросил ее воздержаться от немедленных расспросов, схватил с подноса проходившего мимо слуги бокал вина и выпил его залпом. Принцесса заставила себя набраться терпения и лишь наблюдала, как он восстанавливал силы и душевное равновесие, пока не стал вновь тем бесстрашным и находчивым Фаркванором, которого она хорошо знала.

— Да, задача оказалась далеко не из легких, — наконец проговорил он. — Но я думаю, что начало положено.

Тизмет нетерпеливо схватила его за запястье:

— Быстро! Расскажите мне все!

Однако последовала еще одна немыслимо длинная пауза.

— Я обратил его внимание, — наконец заговорил Фаркванор, — на то, что все поголовно обсуждают замечание прокуратора о том, что, мол, ваш брат испытывает враждебные чувства к Престимиону и любой идее, которая могла бы исходить от него. На это, госпожа, ваш брат ответил следующее: если прокуратор имел в виду, что он, ваш брат, жаждет стать короналем вместо Престимиона, то, значит, он обвинил его в измене, не осмелившись сказать об этом прямо, и он, ваш брат, это подлое обвинение решительно отвергает.

— Ну конечно! — чуть слышно воскликнула Тизмет, почувствовав, как у нее перехватило дыхание. — Измена! Он произнес это слово. А вы сказали ему?..

— Я сказал ему, что, хотя сам он, возможно, придерживается иного мнения, многие из присутствующих здесь — в том числе, с гордостью должен признаться, и я — считают его более достойным короны, нежели Престимион. Однако он заявил, что это тоже измена, и очень рассердился.

— И только? И ничем не показал, как ему приятно слышать о том, что знатные люди считают его достойным трона?

— Не тогда, — многозначительно сказал Фаркванор.

— Ах вот как? Не тогда?

— Далее я сказал, что прошу у него прощения в том случае, если невольно оскорбил его, — продолжал Фаркванор, — и заверил, что у меня не было ни малейшего желания ни учинить мятеж, ни поддержать предположение прокуратора, ни тем более приписать изменнические мысли самому принцу. Но я попросил вашего брата подумать о том, что измена — это по сути своей концепция, которая видоизменяется вместе с обстоятельствами. Никто не посмел бы назвать поступок изменой, сказал я, зная заранее, что у поступка будет достойное завершение. Но это рассердило его еще сильнее, госпожа. Я даже подумал, что он может ударить меня. Я как мог успокоил его и вновь повторил, что очень многие убеждены в его праве занять трон и считают закон престолонаследия несправедливым. Я напомнил ему об известных принцах прошлого, лишившихся из-за этого закона звания короналя, и назвал несколько весьма знаменитых имен, красноречиво превознося их достоинства и сравнивая его с ними. И он начал постепенно проникаться этой идеей. Вернее, если позволено будет так выразиться, заигрывать с нею. Он снова и снова мысленно возвращался к обозначенной мною проблеме, как если бы слышал о ней впервые, и наконец сказал: «Да, Фаркванор, многие выдающиеся принцы вынуждены были отступить в сторону из-за этой нашей традиции».

— Значит, он заглотил наживку, и крючок уже сидит в нем!

— Возможно и так, госпожа.

— И на чем же вы расстались?

— А вы не видели, как закончился разговор?

— Как раз в это время я была занята беседой с принцем Престимионом.

Худая щека Фаркванора задергалась, а в глазах мелькнул болезненный отблеск.

— Возможно, я в тот момент поторопился и слишком быстро погнал скакунов, — медленно произнес он. — Я сказал ему, что рад достигнутому между нами согласию и что мы могли бы с пользой поговорить на эту тему еще. И добавил, что кое-кто с удовольствием встретился бы с ним сегодня же во второй половине дня, чтобы обсудить действия, способные привести к реальному достижению цели.

Тизмет нетерпеливо подалась вперед, и от близости ее ароматного дыхания ноздри Фаркванора затрепетали.

— Реакция принца была просто ужасной, — признался он. — Да, думаю, что я очень, очень поспешил со своим заключительным предложением. Глаза вашего брата вспыхнули яростью, он наклонился и обхватил пальцами мою шею, примерно так, госпожа. — Он положил ладонь себе на горло. — Со стороны можно было подумать, что это дружеское прикосновение. Но я-то чувствовал силу его руки и знал, что стоит ему повернуть запястье, как он сломает мне позвоночник с такой же легкостью, как вы сломали бы рыбий хребет. Он сказал, что не станет принимать участие ни в каком заговоре против Престимиона и что я никогда впредь не должен говорить с ним о таких вещах, а потом велел мне уйти прочь.

— И это вы считаете хорошим началом?

— Думаю, что я прав, госпожа.

— Мне лично оно кажется очень плохим.

— Да, он был возмущен в конце разговора и в начале тоже сердился. Но все же время от времени он серьезно задумывался. Я видел это по его лицу.

Он размышляет и просчитывает варианты, госпожа, таков его характер.

— Да. Я знаю характер моего брата.

— Зерно посеяно. Принц будет стремиться преодолеть искушение, поскольку — все мы знаем вашего брата — он не из тех, кто способен с легкостью восстать против существующего порядка. Но в глубине души ему нравится и то, что другие видят в нем короля. Он, возможно, не позволил бы себе думать о таких вещах; но когда предложение исходит со стороны, это меняет дело. Его можно уговорить, госпожа. Я уверен в этом. Вы без труда могли бы сами убедиться в моей правоте. Достаточно подойти к нему, восхититься присущим ему королевским достоинством и понаблюдать за ним в это время. Когда я заговорил об этом, его щеки зарделись. О да, госпожа, да, да. Его можно склонить в эту сторону.

7

О первый день Понтифексальных игр высшие сановники королевства нанесли формальный визит понтифексу, который все еще пребывал между жизнью и смертью, упрямо отказываясь сделать еще один шаг вперед и вернуться к Источнику Всего Сущего. Такое впечатление, что они считали необходимым испросить у него разрешения начать те Игры, которые, согласно древней традиции, должны были знаменовать его уход из мира.

Умирающий понтифекс с закрытыми глазами лежал на спине — почти незаметная фигурка на огромной императорской кровати под пышным балдахином. Его кожа стала совсем серой. Длинные мочки ушей странным образом обвисли.

Черты лица были лишены всякого выражения, словно прикрыты костяной маской. Только медленное с трудом угадывающееся дыхание указывало на то, что в этом иссохшем старце еще теплится жизнь, но даже и оно, казалось, временами надолго прекращалось.

Все до одного были согласны с тем, что пришло время его ухода. Жизнь этого немыслимо древнего человека растянулась более чем на столетие. Сорок с лишним лет он занимал трон понтифекса, а до того еще около двадцати — короналя… Более чем достаточно.

Романтический мечтатель по натуре, жизнерадостный и веселый по характеру, Пранкипин обладал неисчерпаемой энергией и жизнестойкостью. Он прославился теплотой и заразительной силой своей улыбки. Даже на монетах его всегда изображали улыбающимся. И сейчас, на смертном ложе, он, казалось, улыбался, словно мышцы его лица давно забыли любое другое выражение. Несмотря на глубочайшую старость, понтифекс в эти дни выглядел на удивление юным. Его щеки и лоб были гладкими, почти как у ребенка, все морщины и складки, образовавшиеся на протяжении долгой жизни, за последние недели почти полностью исчезли.

В комнате, где в ожидании смерти лежал старый понтифекс, царила полутьма. Голубоватый дым поднимался от треножников, на которых красноватыми угольками тлели заморские благовония. В совсем темном углу стоял стол, на котором, приглядевшись, можно было рассмотреть высокие стопки книг, содержавших тексты заклинаний, составы зелий, таблицы движения звезд — все то, что монарх изучал или делал вид, что изучал. Изрядная куча томов лежала на полу рядом с умирающим. Подле кровати с серьезным видом стояли трое магов: вруун, су-сухирис и гэйрог с серо-стальными глазами.

Негромкими низкими голосами они непрерывно выпевали таинственные заклинания, назначением которых было оказать поддержку уходящей душе понтифекса, когда она сочтет себя готовой к последнему путешествию.

Все, близко причастные к делам управления как в Лабиринте, так и в Замке, знали их по именам. Врууна звали Сайфил Тиандо, гэйрога — Варимаад Клайн, а су-сухириса — Ямин-Даларад. Эти три мрачные существа были предводителями того огромного отряда провидцев, гаруспиков, 2 , некромантов, фокусников и чернокнижников, который Пранкипин собирал вокруг себя на протяжении двух заключительных десятилетий своего владычества.

Украшенные знаками отличия своего ранга, сжимая в руках жезлы своего искусства, окутанные темной непроницаемой аурой своей магии, они держались высокомерно и отстраненно, словно не замечая свиту короналя, намеревавшуюся войти в спальню императора. На протяжении многих лет эти трое неотлучно находились возле стареющего понтифекса, помогая ему — или руководя им — в решении самых важных вопросов.

В последнее время для всех и каждого стало очевидным, что именно они, а не кто-либо из верховных чиновников понтифекса и даже, возможно, не сам понтифекс являются реальными носителями власти в правительстве Лабиринта. Сегодня ни у кого из тех, кто взирал на их властные позы и начальственное выражение лиц, в этом не осталось ни малейшего сомнения.

Но на церемонии присутствовали и трое верховных министров двора понтифекса. С мрачным, почти зловещим видом они сгрудились слева от изголовья умирающего, словно пытались противостоять трио, расположившемуся с другой стороны: Орвик Сарпед, министр внешних сношений; Сегамор, личный секретарь понтифекса, и Кай Канамат, главный спикер понтифексата. Эти люди занимали свои посты с незапамятных времен, и все трое уже достигли глубокой старости. Самым дряхлым из них был Кай Канамат; глядя на его, казалось, вот-вот готовую порваться высохшую кожу, из-под которой выпирали хрупкие кости, можно было подумать, что он мумифицировался заживо.

Некогда они, а не окружившие позднее Пранкипина маги были здесь истинными носителями власти. Но то время давно минуло. Вне всякого сомнения, все они были бы рады расстаться со своими обязанностями и кануть в безвестность покоя, как только душа Пранкипина расстанется с телом.

В комнате находились также два личных врача понтифекса, Баэргакс Воур Айязский и Гелен Гимайл. Для них время славы также заканчивалось.

Никогда больше не придется им требовать от бюрократов Лабиринта благодарности за свое умение поддерживать и продлевать жизнь понтифекса. Император уже перешел ту грань, до которой их искусство еще могло помочь ему; близилась неизбежная смена администрации Лабиринта, и всем, кто прижился в ее закоулках, предстояло их покинуть. И сейчас, находясь почти буквально в тени троих магов, Баэргакс Воур и Гелен Гимайл были похожи на опустевшие стручки; они исчерпали свое умение и вот-вот должны были лишиться своих полномочий.

Что же касается самого понтифекса, то он лежал неподвижно, закрыв глаза, похожий на собственное восковое изваяние, в то время как самые мощные столпы власти Маджипура готовились совершить то, что, как они страстно надеялись, будет воспринято как последнее выражение преданности и почтения верховному властителю.

За дверью спальни понтифекса, в вестибюле, они организовали процессию. Возглавил ее, конечно, лорд Конфалюм в парадном облачении и с короной Горящей Звезды на голове, на шаг позади него вошел Верховный канцлер герцог Олджеббин, а за ним бок о бок еще двое высших советников, Сирифорн и Гонивол.

Место следом за ними отводилось иерарху Маркатейну, представлявшему Хозяйку Острова Сна — третью из Властей царства; далее шествовал прокуратор Дантирия Самбайл, сопровождаемый принцем Корсибаром и герцогом Кантеверелом Байлемунским. И лишь после того, как все войдут в комнату, в дверях должен был появиться принц Престимион.

С самого утра досужие языки перемалывали предложенный порядок следования: почему сначала входят Корсибар и все остальные и лишь после них — Престимион. Но протокол не дозволял ничего иного. Все предшествовавшие Престимиону занимали высокие посты в государстве; исключение составлял лишь Корсибар, но он был сыном короналя. Престимион же не относился к числу важных должностных лиц и еще не был официально провозглашен преемником на троне. Таким образом, он на сегодня был всего лишь одним из многочисленных принцев Замковой горы; его власть и авторитет пока что принадлежали будущему.

Был подан сигнал заходить. Конфалюм шагнул вперед, а за ним герцог Олджеббин и остальные в условленном порядке. Но, когда высшие лица империи, демонстрируя свою покорность повелителю, благословляя его и одновременно ожидая его благословения, один за другим опускались на колени у ложа императора, произошло загадочное для всех событие. Когда перед понтифексом остановился Корсибар, веки лежавшего затрепетали и глаза раскрылись. На лице старика явственно отразилось волнение. Пальцы его левой руки, лежавшей поверх одеяла, затрепетали, он, казалось, попытался пошевелиться, даже сесть, а с онемевших губ сорвался громкий нечленораздельный звук.

А затем, к всеобщему изумлению, рука старца чрезвычайно медленно оторвалась от одеяла, скрюченные пальцы разошлись в стороны, и изможденная, почти бесплотная кисть, дрожа, потянулась к Корсибару.

Принц замер, растерянно глядя на монарха. А старый Пранкипин издал еще один, более низкий, звук, больше напоминавший удивительно долгий стон. Создавалось впечатление, что он хочет взять Корсибара за руку, но не в силах до нее дотянуться. В течение поразительно длинного мгновения судорожно дергающаяся рука, похожая на птичью лапу, ощупывала воздух, отчаянно пытаясь достать до Корсибара, а затем бессильно упала обратно. Глаза понтифекса подернулись пеленой и закрылись; старик опять лежал в постели неподвижно и дышал настолько тихо, что невозможно было определить, жив ли он еще.

В комнате поднялась суматоха.

Престимион, ожидавший в дверях спальни своей очереди войти, с удивлением смотрел, как с одной стороны к ложу бросились трое магов, а с другой навстречу им метнулись двое врачей и как все пятеро, почти соприкасаясь головами, низко склонились над старым императором. Каждый что-то бормотал на специфическом жаргоне своей профессии.

— Они задушат его своим вниманием, — пробормотал Престимион, обращаясь к графу Ираму Норморкскому, когда консилиум у кровати умирающего достиг наивысшего накала. Он слышал, как маги отчаянно стучали амулетами и с паникой в голосах декламировали заклинания, а врачи тем временем, похоже, пытались отодвинуть волшебников в сторону. В этом они все же преуспели, и один из них поднес к губам понтифекса склянку с каким-то голубоватым снадобьем.

Затем кризис, похоже, миновал, возможно, благодаря лекарствам, а возможно, и заклинаниям — кто мог утверждать наверняка? Волшебники и врачи медленно отступили от кровати. Понтифекс вновь погрузился в глубины беспамятства.

Варимаад Клайн, волшебник-гэйрог, жестом бесцеремонно приказал Престимиону войти в комнату.

Точно так же, как и те, кто вошел ранее, принц опустился на колени, приветствовал понтифекса положенным ритуальным знаком и замер, почти со страхом ожидая, что старик вновь очнется и потянется теперь уже к нему.

Но Пранкипин не двигался. Престимион склонился еще ниже и прислушался к слабым звукам хриплого и неровного дыхания; затем пробормотал слова благословения. Пранкипин не отвечал. Его глаза под опущенными веками оставались неподвижными; похожее на восковой слепок лицо снова разгладилось, на губы вернулась жуткая улыбка.

«Это же смерть при жизни, — потрясение подумал Престимион. — Ужас! Какой ужас!»

Все его существо охватил вихрь жалости, смешанной с отвращением. Рывком поднявшись, принц быстрыми, резкими, совершенно не соответствующими обстановке шагами пересек комнату и вышел в боковую дверь.

Престимион покинул императорскую спальню с застывшим на лице холодным и суровым выражением. Увидев принца, ожидавшие его на пандусе, ведущем вверх, к Арене, где через час с небольшим должны были начаться Игры, Септах Мелайн и Гиялорис быстро и взволнованно переглянулись.

— Что случилось, Престимион? Его величество скончался? — спросил Септах Мелайн. — Вы сами словно полумертвый!

— Несчастный Пранкипин все еще более или менее жив, — с усталой гримасой ответил Престимион. — «Более» в данном случае достойно сожаления. А что касается меня, то нет, я не полумертвый, даже не четверть мертвый, просто у меня живот схватило. Понтифекс лежит там, похожий на мраморную статую, абсолютно неподвижно, с закрытыми глазами, чуть заметно дыша…

Одному Божеству известно, каким чудом он еще удерживается в этом мире. Очевидно одно: он готов отправиться в путь, не только готов, но и стремится к этому. Когда мимо него проходил Корсибар, император на мгновение ожил и попробовал взять его за руку. О, это был ужасный момент!.. Эта рука, с невероятным усилием поднимающаяся над кроватью… и звуки, которые он издавал, похожие на крики боли, это было…

— Он скоро упокоится в мире, — сказал Септах Мелайн. — Ему осталось недолго терпеть.

— А эти колдуны… — продолжал Престимион. — Клянусь Божеством, друзья мои, я сегодня сыт колдовством под завязку, через край! Если бы вы только видели, как они стояли там, эти трое чудовищных, словно призрачных, кудесников… парили над ним с таким видом, будто он принадлежит им, покачивались из стороны в сторону, как готовые к броску змеи, и бормотали свою бесконечную тарабарщину…

— Только трое?

— Трое, — подтвердил Престимион. — Вруун, гэйрог и один из этих, двухголовых. Эта троица, как считает большинство, управляют им. И вся комната — полутемная, наполненная удушливым дымом благовоний… магические книги, сложенные, как дрова в поленницы, на каждом столе и даже на полу… и среди всего этого дряхлый старец, глубоко погруженный в беспробудный сон, прервавшийся лишь на мгновение, когда мимо него прошел Корсибар… Да, тогда он явно ненадолго очнулся, издал этот ужасный… даже не крик, а ржавый скрип и попытался ухватиться пальцами за руку Корсибара… — Престимион стиснул ладонью горло. — Говорю вам, я поскорее ушел оттуда, чтобы меня не стошнило от отвращения. Я весь провонял этим дымным смрадом, я и сейчас его чувствую… Мне кажется, что я осквернен всем этим и всем, что там видел. Такое ощущение, будто я на четвереньках прополз через темный лаз, весь оплетенный паутиной.

Септах Мелайн мягко взял Престимиона за плечо и на секунду стиснул его, успокаивая.

— Вы все принимаете слишком близко к сердцу, мой друг. После того как вы станете короналем, у вас будет достаточно времени, чтобы очистить мир от колдовской паутины. А до тех пор вам следует воспринимать ее всего лишь как эфемерную чушь, каковой она на самом деле и является, и не позволять им…

— Замолчите, немедленно замолчите, Септах Мелайн! — резко прервал его Гиялорис. Он даже покраснел от возмущения. — Вы взялись рассуждать о вещах, в которых ровным счетом ничего не понимаете. Паутина, вы говорите? Чушь? Ах, как легко, должно быть, насмехаться над высшей мудростью, не имея о ней никакого представления.

— Ну, конечно, высшая мудрость… — иронически протянул Септах Мелайн.

Гиялорис игнорировал замечание и повернулся к Престимиону.

— И вы, принц, так же резко говорите обо всем этом. Скажите честно: неужели вы тайно договорились с Септахом Мелайном, что запретите колдовство, когда получите корону? Если нечто подобное имело место, то я прошу вас еще и еще раз подумать. Клянусь Повелительницей, Престимион, это вовсе не простая липучая паутина. К тому же уничтожить ее совсем не так легко, как может показаться.

— Успокойтесь, успокойтесь, милый Гиялорис, — отозвался Престимион. — Идея запретить колдовство во всем мире принадлежит Септаху Мелайну, а не мне, и независимо от своего личного отношения к магии я никогда не упоминал даже о намерении предпринять подобную попытку.

— А как вы лично к ней относитесь? — настойчиво осведомился Гиялорис.

— Мое мнение вам хорошо известно, любезный друг. По мне, так все это волшебство — дурацкая и пустая забава, обыкновенное мошенничество.

Лицо Гиялориса еще сильнее потемнело от волнения.

— Мошенничество? Обыкновенное мошенничество, принц? И вы не видите в магии никакого смысла? О, Престимион, как же вы заблуждаетесь! Истинность высшего искусства тем или иным способом ежедневно получает подтверждения, Вы можете отрицать это, если вам так угодно, но ситуация ничуть не изменится.

— Возможно. Я не готов сейчас обсуждать данную тему, — промямлил Престимион, явно ощущая неловкость.

Ведь на самом деле до него со всех сторон то и дело доходили известия о необъяснимых событиях, фактически чудесах, которые вполне можно было бы рассматривать как результат действия магических сил. Но он упорно придерживался мнения, что всему происходящему можно найти то или иное рациональное объяснение, что предполагаемые чудеса обусловлены достижениями науки. За многие тысячи лет истории Маджипура значительная часть имевшихся прежде научных знаний была утрачена, но, возможно, какие-то из них за последнее время были восстановлены и нашли новое применение. Однако те, кто был несведущ в возможностях, предоставляемых разного рода техническими средствами, вполне могли счесть результаты их использования волшебством.

Кроме того, он был готов признать, что врууны и су-сухирисы обладают какими-то особыми способностями, не более волшебными, чем зрение или слух у других рас, и благодаря этим свойствам осуществляют действия, часть которых, с точки зрения человеческой расы, может сойти за чудеса. И это все. В общем-то, Престимион предпочитал уклоняться от обсуждения такого рода вопросов. Поэтому, когда разгоряченный Гиялорис попытался продолжить разговор, он властно поднял руку.

— Давайте закончим на этом, — с самой любезной улыбкой, на какую только был способен, предложил Престимион. — Думаю, что нет никакой необходимости устраивать дискуссию именно здесь и именно сейчас. Позвольте мне лишь сказать, — заранее прошу прощения, мой друг, если я невольно оскорбляю ваши убеждения — что при виде этих паразитов, столпившихся вокруг старика Пранкипина, я действительно испытывал чувство, очень похожее на сильнейшее отвращение, и был счастлив покинуть помещение. — Он энергично потряс головой, словно стремясь разогнать туман благовоний. — Пойдемте, Игры вот-вот начнутся. Нам уже пора быть на Арене.

Пройдя по поднимавшемуся вверх по нескольким уровням спиральному пандусу, они вовремя оказались на огромной открытой площади, которую Лабиринту подарил древний понтифекс Дизимаул. На ней с незапамятных времен проводились Понтифексальные игры.

Никто не знал, почему Дизимаул решил создать на одном из средних уровней Лабиринта огромное свободное пространство. Он ничего никому не объяснял, лишь холодно приказал снести имеющиеся постройки на площади в несколько акров3 и на их месте ничего не строить.

Площадь Арены была столь велика, что, стоя на ее краю, нельзя было разглядеть противоположную стену. Потолок не поддерживали никакие дополнительные опоры, и этот факт удручающе действовал на многие поколения маджипурских архитекторов. Если кто-то кричал, сложив рупором руки, то приходилось добрую половину вечности дожидаться, пока эхо начнет возвращаться назад, а вторую ее половину выслушивать искаженные до неузнаваемости, но тем не менее громкие звуки.

Арена традиционно оставалась пустой. Устав понтифекса Дизимаула запрещал строить на ней что-либо. Ни один из долгой череды наследовавших ему понтифексов не отменил этот закон, и столетие за столетием Арена все также бессмысленно и загадочно пребывала в сердце Лабиринта. Она оживала лишь после смерти очередного понтифекса — в Лабиринте не было иного места, где можно было бы провести традиционные Понтифексальные похоронные игры.

Вдоль западной стены Арены молниеносно, как гриб в сыром лесу, выросла огромная многоярусная трибуна для зрителей простого звания. А перед нею раскинулось пространство, на котором и должны были происходить Игры: круг для гонок колесниц, а внутри него песчаные дорожки для бега; ринги для бокса, борьбы и некоторых других видов спорта располагались ближе к северной стороне круга, а площадка для стрельбы из лука — к южной. На восточной стороне Арены была установлена специальная трибуна для гостей с Замковой горы; в центре трибуны располагалась богато украшенная почетная ложа для короналя и его родственников. Наверху, где-то на полпути между полом и смутно угадываемым потолком, висело, покачиваясь, множество мощных электрических светильников, испускавших на обычно полутемную площадь сияющие столбы красного и золотого света.

Швейцар в фиолетовой ливрее, украшенной воротником из оранжевого меха, и в полумаске — странный опознавательный знак служителей Лабиринта — показал Престимиону и его спутникам их места: ложу, примыкавшую слева к ложе короналя. Там уже находились герцог Свор, принц Сирифорн и кое-кто из его свиты. Со своего места в центре соседней ложи корональ, улыбаясь, махал рукой зрителям противоположной трибуны. Рядом с ним сидел принц Корсибар, а с другой стороны — леди Тизмет и сопровождавшая ее леди Мелитирра. Су-сухирис Санибак-Тастимун устроился прямо за спиной у Корсибара.

Справа от королевской ложи расположились герцог Олджеббин Стойензарский, графы Фархольт и Фаркванор, Мандрикарн Стиский, Ирам Норморкский и еще несколько человек. Почти сразу же после Престимиона прибыл прокуратор Дантирия Самбайл, облаченный в великолепные оранжевые одежды, даже более роскошные, чем у лорда Конфалюма. Он какое-то время стоял, приглядываясь к размещению почетных гостей, и наконец выбрал себе место в ложе герцога Олджеббина, по соседству с сидевшим по другую сторону барьера принцем Корсибаром.

Принц Гонивол, как распорядитель Игр, имел отдельную ложу, расположенную под углом к трибуне и возвышавшуюся над Ареной. Он стоял, спокойно поглядывая по сторонам в ожидании подходящего момента, чтобы начать Игры. Когда, по его мнению, время пришло, он поднял блестящий шелковый шарф в крупную красную и зеленую клетку и три раза широко взмахнул им над головой.

В ответ запели фанфары, послышалась барабанная дробь, подключились трубы, и из ворот в отдаленном углу Арены появились участники первого дня состязаний. Небольшая флотилия парящих лодок доставила их в центр стадиона. Игры открывались соревнованиями по бегу, а затем шло фехтование на дубинках — этими видами спорта занимались в основном самые юные из принцев Замковой горы.

Но, в то время как соперники выходили из своих лодок, выстраивались на поле в шеренги друг против друга, приседали, подскакивали и пританцовывали на месте, готовые немедленно начать выступление, перед ложей короналя на поле появились совсем другие фигуры.

— Смотрите! — воскликнул Престимион, сильно толкнув локтем в ребра Септаха Мелайна. — Даже здесь волшебники!

И впрямь они были вездесущими. Во всем мире не было никакой возможности укрыться от них.

Престимион с глубоким отвращением наблюдал, как устанавливались бронзовые треножники, как на них сыпали и поджигали цветные порошки, как семь долговязых фигур геомантов, — это учение процветало в городе Тидиасе, расположенном неподалеку от вершины Замковой горы — одетых в роскошные костюмы: сверкающая мантия из золотой парчи, именуемая калаутикой, на которую был накинут богато вытканный плащ лагустримор, и высокий медный шлем мииртелла — приняв величественные позы, принялись громко в унисон скандировать свои мистические сентенции:

— Битойс… Зигей… Реммер… Пройархис…

— Что они говорят? — прошептал Престимион.

— Откуда я знаю, — рассмеялся Септах Мелайн.

— Мне кажется, что эти колдуны из Тидиаса, а ведь вы, если я не ошибаюсь, родом из этого города.

— Когда я жил там, то не имел дела с колдунами и не тратил время на изучение их темных искусств, — ответил Септах Мелайн. — Если вам нужен перевод, самый подходящий человек — это Гиялорис.

Престимион кивнул. Но, обернувшись к Гиялорису, он увидел, что могучий великан, опустившись на колени, вместе с геомантами самозабвенно бормочет непонятные заклинания. Из любви к Гиялорису Престимион заставил себя сдержаться и не проявлять раздражение, вызванное происходившим перед ними длинным обрядом.

В любом случае было бы форменным безумием с его стороны выступать против колдовства, имея одного-единственного союзника — Септаха Мелайна. Престимиону начало казаться, что он и Септах Мелайн — последние люди на Маджипуре, не поддавшиеся заклятиям чародеев. Но даже им, как начинал понимать Престимион, следует проявлять больше такта и не выказывать явно свое отвращение к колдовству. Корональ не должен слишком открыто противостоять господствующим настроениям своего времени.

Он поднял взгляд на поле. Колдуны, забрав свои магические штучки, уже удалились, и шла подготовка к началу забегов. Сначала спринт — на него потребуется совсем мало времени — а затем более длинные дистанции: один круг, два круга, шесть кругов, десять…

Престимиону удалось узнать лишь очень немногих из участников. С Замковой горы в составе эскортов королевского семейства, герцогов и иных властителей прибыло очень много молодых рыцарей и гвардейцев. Большинство бегунов были именно из их числа, но по именам он знал лишь нескольких. Принц окинул взглядом поле. Слева развернулась подготовка к боям на дубинках. Этот спорт был ему больше по вкусу, нежели бег; сам он, будучи подростком, добивался в нем заметных успехов.

Герцог Свор, сидевший сбоку от Престимиона, тронул его за рукав.

— Вы хорошо спали этой ночью, принц? — спросил он негромким и странно хриплым голосом.

— Не обратил внимания. Наверно, как обычно.

— А я нет. И видел очень неприятные сны.

— Да? — без всякого интереса откликнулся Престимион. — Со многими случается. Я вам сочувствую. — Он указал пальцем на собиравшихся бойцов с дубинками. — Видите того, в зеленом, на дальней стороне, Свор? А вы, Септах Мелайн? Обратите внимание, как он стоит: словно у него пружины в ногах. А движения запястий! Мысленно он уже работает с дубинкой, а по сигналу лишь приведет в движение руки и ноги. Пожалуй, я поставлю на него. Кто согласен рискнуть пятью кронами на первый бой? Я ставлю на зеленого.

— А прилично ли держать пари на этих Играх, принц? — с сомнением в голосе проворчал Гиялорис.

— А почему нет? Прилично по отношению к кому, Гиялорис? К понтифексу?

Я думаю, его сейчас это мало заботит. Пять крон на зеленого!

— Его зовут Мандралиска, — заметил Септах Мелайн. — Он из числа людей вашего кузена. Мерзкий тип, как и большинство из тех, кого вашему кузену нравится держать подле себя.

— Вы говорите о прокураторе? Он приходится мне очень дальним родственником.

— Но, как я понимаю, все-таки приходится. Как я слышал, этот Мандралиска — его главный дегустатор ядов.

— Кто?

— Стоит рядом с господином и прикладывается к каждому бокалу, который тому подносят, чтобы удостовериться, что пить можно. Я сам видел это на днях.

— А-а, понятно. Что ж, значит, я поставил пять крон на дегустатора яда Дантирии Самбайла! Мандралиска, так вы, кажется, сказали, его зовут?

— Я с удовольствием поставлю пятерку против него из одной лишь неприязни к этому человеку, — сказал Септах Мелайн, подбросив в воздух сверкающую монету. — Этому Мандралиске, как я слышал, вышибить дух из человека так же легко, как и оттолкнуть прохожего на дороге. Я ставлю на мальчика в алом.

— Престимион, что касается этого моего сна… — вновь заговорил Свор тем же тихим напряженным голосом. — Если вы позволите…

Престимион нетерпеливо повернулся к нему.

— Неужели он был настолько ужасным, что вы должны излить его содержание мне прямо сейчас? Ладно, Свор, валяйте. Валяйте! Расскажите его, и покончим на этом.

Маленький человечек запустил пальцы в тугие завитки своей короткой черной бороды; его лицо приняло самое кислое из доступных ему выражений, так что густые нависающие брови сошлись над переносицей, образовав единую линию.

— Мне приснилось, — сказал он после небольшой паузы, — что старый понтифекс наконец умер, и лорд Конфалюм прибыл в Тронный двор, перед всеми нами провозгласил вас короналем, снял с головы корону Горящей Звезды и, держа ее в руках, протянул вам.

— Пока что я не вижу ничего ужасного, — вставил Престимион.

На поле друг перед другом неподвижно застыли четыре пары бойцов на дубинках. Вместо боевых палиц они держали в руках нетолстые гибкие палки из легкого дерева ночной красавицы.

— Вызывайте противников! — отдал команду судья. — Приготовились! Бой!

Как только раздался сигнал к началу соревнований, Престимион подался вперед, всем корпусом покачиваясь в такт движениям бойцов и четкому ритму стремительно мелькавших дубинок. Этот спорт требовал не столько силы, сколько внимания, скорости реакции и ловкости движений запястья. Палки, имитировавшие боевые палицы, были настолько легки, что ими можно было фехтовать быстрее, чем самой легкой рапирой. Необходимо заранее и точно угадывать действия противника, едва ли не читать его мысли; в противном случае шансов парировать удары почти не оставалось.

Тем временем Свор, почти вплотную придвинувшись к Престимиону, продолжал свой рассказ:

— Принц Корсибар стоял напротив вас в зале, и его рука уже поднялась, готовая изобразить знак Горящей Звезды в тот момент, когда лорд Конфалюм возложит корону вам на голову. Но прежде, чем это свершилось, в зал вступил мертвый понтифекс Пранкипин.

— Очень странное видение, — вставил Престимион, слушавший своего сподвижника вполуха. — Но ведь это был всего лишь сон. — Он повернулся к Септаху Мелайну и с усмешкой толкнул его локтем: — Посмотрите, как дегустатор яда ловко машет палкой! Боюсь, что ваш мальчик в алом пропал. А вместе с ним и ваши пять крон.

Резким жестким голосом, в котором появилась редкая для Свора настойчивость, герцог перебил Престимиона:

— Принц, дальше я видел, как старый понтифекс подошел к лорду Конфалюму и небрежно забрал корону у него из рук Он направился с ней не к вам, а к принцу Корсибару и вложил корону прямо в его поднятые руки, так что Корсибару оставалось лишь возложить ее себе на голову. Что Корсибар без малейшего колебания и сделал, а все мы ошеломленно застыли на месте. Но корона была на его голове, а тот, кто носит корону — король. Так что выход у нас был только один: преклонить перед ним колени и прокричать традиционное приветствие: «Корсибар! Лорд Корсибар! Да здравствует лорд Корсибар!» Внезапно зал окрасился цветом огня — нет, цветом крови, яркой свежей крови — и я проснулся в поту с головы до ног. Но через некоторое время я снова заснул и увидел тот же самый сон, до мельчайших деталей совпадавший с первым.

— Значит, лорд Корсибар… — нахмурившись, сказал Престимион. — Во сне все возможно, Свор.

— Алый! — вдруг завопил Септах Мелайн. — Алый! Ну же, алый! Давай, алый! — А затем он застонал и выругался, когда дегустатор яда внезапно выполнил несколько ловких финтов, заставив противника раскрыться и перенести вес не на ту ногу, а затем обрушил на него серию молниеносных ударов.

— Божество благосклонно к вам! — сказал Септах Мелайн, с кривой улыбкой вкладывая монету в руку Престимиона.

— Я понял его возможности еще до начала соревнований, глядя на его движения. Он в этом деле на три головы выше любого юноши, которого я знаю, — ответил Престимион и добавил, снова повернувшись к Свору: — Забудьте об этом несчастном сне и следите за боями, Свор! Кто готов поставить десять крон против дегустатора ядов на следующий бой?

— Еще немного времени, Престимион. Если бы вы… — сказал Свор тем же самым заговорщическим тоном.

Настойчивость Свора начала раздражать Престимиона.

— Если бы я что?

— Я думаю, что обстоятельства более сомнительны, чем вы считаете.

Послушайтесь меня: тень этого сна скрыла и ваше и мое будущее, Я прошу вас, идите к короналю. Вы должны заставить его раскрыть карты, в противном случае мы неизбежно погибнем. Скажите ему, что опасаетесь предательства, и попросите немедленно, еще до наступления завтрашнего дня, объявить вас будущим короналем. А если он станет отказываться, настаивайте на своем, пока он не уступит. В случае необходимости пригрозите, что вы во всеуслышание объявите себя его наследником, не дожидаясь, пока он сам сделает это.

— Это немыслимо, Свор. Я не стану делать ничего подобного.

— Вы должны, Престимион. — Голос Свора превратился в полузадушенный шепот.

— Я считаю ваш совет неприемлемым и недостойным. Вынуждать короналя силой! Тревожить его, требуя защиты от каких-то призрачных опасностей! Угрожать ему, чтобы он объявил меня наследником! Это просто позор, это противно всем законам и традициям. С какой стати? Только лишь потому, что вы вчера на ночь переели угрей и видели дурной сон? Вы сами понимаете, что говорите?

— А если Корсибар захочет захватить корону своего отца в момент смерти Пранкипина, что тогда?

— Что-что? Захватить корону? — Глаза Престимиона округлились от изумления. — Он никогда не сделает ничего подобного! Вы что, считаете его вероломным преступником, Свор? У него и в мыслях нет ничего подобного! Между прочим, его не интересует корона отца. Никогда не интересовала. И никогда не будет интересовать.

— Я очень хорошо знаю принца Корсибара, — ответил Свор. — Может быть, вы забыли, что я в течение нескольких лет имел честь входить в его окружение. Вероломный… Нет, с этим я не соглашусь, но он с легкостью меняет курс при каждом новом ветерке. И с готовностью поддается лести. А есть люди, которые ради собственных великих амбиций были бы рады увидеть его короналем, и, возможно, они уже давно поют ему в уши, что он должен занять трон. А если петь эти серенады достаточно часто…

— Нет! — воскликнул Престимион. — Этого никогда не будет! — Он сердито взмахнул руками, словно отгонял от лица мошкару. — Сначала вруун морочил мне голову какими-то предзнаменованиями, а теперь вы. Нет, я не стану уподобляться суеверному крестьянину и руководствоваться предзнаменованиями. Закроем эту тему, Свор. Я люблю вас всем сердцем, но должен сказать, что сейчас вы сильно рассердили меня.

— Мой сон несет в себе зерно истины, принц. Будьте уверены, вам еще придется убедиться в этом.

— И если вы немедленно не выбросите этот дурацкий сон из головы, — продолжал Престимион, уже с трудом сдерживая гнев, — я возьму вас за бороду и зашвырну на другую сторону Арены. Клянусь вам, Свор, я так и сделаю. И покончим на этом. Вы слышите меня — покончим на этом! — Он напоследок обжег Свора яростным взглядом, повернулся к нему спиной и принялся с повышенным вниманием следить за происходившим на поле.

Но слова Свора никак не желали выходить у него из головы. Крошка-герцог, думал он, не имел никаких разумных оснований давать ему такой совет, подстрекать его к измене, чуть ли не к прямому восстанию на основе какого-то сновидения! Это совет труса, даже предателя, позорный и, мягко говоря, эксцентричный. И ко всему прочему дурацкий. Разве можно диктовать короналю, что ему следует или не следует делать! Да грозный Конфалюм наверняка просто уничтожил бы его, попытайся он выкинуть что-либо подобное! Нет, какая же глупость со стороны Свора настаивать на таком безрассудстве, такой дикой наглости — и все из-за того, что ему приснилось нечто странное…

Престимион помотал головой, словно стремясь отогнать все мысли о том, что сказал ему Свор.

8

Во второй, третий и четвертый дни Понтифексальных игр проводились гонки на скакунах, прыжки через обруч, метание молота и другие, менее интересные, состязания. Каждый день приезжая знать и несколько тысяч жителей Лабиринта собирались на Арене. И каждый день публиковались бюллетени из императорской опочивальни, слово в слово повторявшие друг друга: «Состояние его величества понтифекса остается неизменным». Как будто состояние его величества, подобно погоде в Лабиринте, не способно самопроизвольно меняться и должно быть одинаковым ныне и до скончания времен.

Пятый, шестой и седьмой дни отводились для борцовских схваток. На них записались больше двадцати участников. Но всеобщее внимание сосредоточилось на финальном поединке, великом противостоянии двух знаменитых борцов — Гиялориса и Фархольта. Трибуны в этот день были переполнены, а когда двое неповоротливых на вид мужчин вышли на площадку, на Арене воцарилась полная тишина.

Каждого сопровождал маг. Спутником Фархольта был темнокожий пухлолицый хьорт, один из многочисленных волшебников, входивших в свиту лорда Конфалюма, а Гиялорис выбрал украшенного бронзовым шлемом геоманта из Тидиаса. Эти двое расположились перед площадкой, отвернулись друг от друга и приступили к длительной и сложной процедуре, состоявшей из чтения заклинаний, вычерчивания на земле невидимых линий и обращения к невидимым силам, пребывавшим где-то вверху.

Септах Мелайн указал на Гиялориса, который, стоя на коленях с закрытыми глазами и склоненной головой, выполнял мистические пассы, пока его геомант продолжал свой ритуал.

— Наш друг, похоже, принимает все эти штуки близко к сердцу? — с раздражением в голосе спросил он.

— Мне кажется, что куда ближе, чем его противник, — ответил Престимион.

И действительно, Фархольт, казалось, ожидал завершения этого волшебного вздора с таким же нетерпением, как и сам Престимион. Наконец маги удалились, а Фархольт и Гиялорис сбросили одежды, обнажив свои мощные тела, и остались в одних лишь набедренных повязках. Кожа у обоих была густо намазана жиром морского дракона, что должно было помешать противнику держать захват. В сиянии ламп, заливающих Арену ярким светом, на руках и спинах обоих борцов с изумительной рельефностью выделялись мощные мышцы, вызывая у зрителей вздохи зависти и крики восхищения.

— Вы будете бороться до трех падений, — объявил судья, чиновник из администрации понтифекса по имени Хайл Текманот. Достаточно крупный человек, он казался едва ли не карликом по сравнению с великанами-борцами. Он по разу хлопнул каждого из соперников ладонью по плечу.

— Это сигнал, что вы выиграли схватку и должны ослабить захват. А это, — он хлопнул каждого дважды подряд, — означает, что ваш противник не в состоянии продолжать схватку из-за травмы и вы должны немедленно отпустить его и отойти в сторону. Понятно?

Фархольт направился к северной стороне площадки, Гиялорис — к противоположной. Над ареной раздались пронзительные медные голоса габек-горнов. Оба борца поклонились расположившемуся в центральной ложе короналю, другим знатнейшим властителям планеты, занимавшим места по соседству с ложей Конфалюма, и, наконец, распорядителю Игр принцу Гониволу, в одиночестве взиравшему на происходящее сверху.

— Пусть состязание начнется! — торжественно прокричал Хайл Текманот, и борцы ринулись друг на друга, как будто намеревались не бороться, а убивать.

Их могучие тела встретились в центре площадки с такой силой, что звук удара разнесся по всей Арене. У многих зрителей даже сложилось впечатление, что оба гиганта сами опешили от столкновения, вполне способного сокрушить кости среднего человека. Но они мгновенно опомнились и встали лицом к лицу, твердо упершись ногами в землю; каждый цепко взял противника руками за плечи, и оба напряглись, стремясь неожиданным толчком вывести соперника из равновесия и швырнуть на землю. На протяжении нескольких неизмеримо долгих секунд они стояли в динамичном напряжении, готовом в любой момент взорваться резким движением. Можно было разглядеть, как Фархольт что-то шепчет противнику, можно было даже уловить резкие, хрипловатые звуки его голоса. Гиялорис смотрел на него с заметным удивлением, но затем в его глазах сверкнула ярость, и он ответил таким же холодным и резким тоном. Но, как и Фархольт, он говорил слишком тихо, для того чтобы со стороны можно было разобрать хоть одно слово.

А борцы все так же стояли, обнявшись крепче двух друзей. Ни один не мог поймать противника на ошибке. Они были, пожалуй, равны по силам. Фархольт на целую голову выше ростом, с более длинными, чем у Гиялориса, руками; Гиялорис намного тяжелее противника и шире его в плечах и груди. Минута шла за минутой, но, несмотря на все мощные, но практически незаметные со стороны усилия, ни один из них не мог заставить соперника коснуться земли. Оба непроизвольно издавали громкое хриплое рычание. Мышцы на их руках и спинах напряглись так, что выпирали неестественными горбами, словно готовые вот-вот прорвать кожу. Пот ручьями стекал по блестящим от жира телам. Вот Гиялорис, казалось, заставил Фархольта покачнуться, но тот устоял, удержался на ногах, и теперь уже тело Гиялориса слегка отклонилось в сторону под напором Фархольта…

Соперники по-прежнему неподвижно стояли в обоюдном захвате. В толпе зрителей усиливался ропот. Чуть ли не все, кто находился в привилегированных ложах, поднялись на ноги и выкрикивали имя кого-либо из борцов. Престимион бросил взгляд в сторону ложи короналя и увидел, что и принц Корсибар стоит, не отводя взгляда от противников, и громко выкрикивает: «Фархольт! Фархольт!», а затем поймал себя на том, что и сам кричит во весь голос, поддерживая Гиялориса.

— Смотрите, — подтолкнул его Септах Мелайн, — похоже, Фархольт сдвинул его.

И действительно, Фархольт сумел-таки оторвать одну ногу Гиялориса от земли. Взгляд его стал совершенно диким, на побуревшем лбу набухли вены, но он продолжал напрягаться изо всех сил, чтобы полностью лишить противника опоры. Престимион увидел, что лицо Гиялориса внезапно побледнело, по контрасту с красно-коричневым Фархольтом он казался совершенно белым, и густые бакенбарды яркими коричневыми полосами выделялись на бескровных щеках.

На мгновение всем показалось, что Фархольт сможет оторвать Гиялориса от земли и, как вырванное с корнями дерево, швырнуть его на площадку.

Но в тот самый миг, когда левая нога Гиялориса уже готова была оторваться от земли, он молниеносным движением повернул ту, что уже утратила опору, и с такой силой подсек Фархольта под голень, что нога согнулась в колене и Фархольт потерял равновесие. Теперь уже ему грозила опасность падения. В отчаянных поисках опоры он засунул пальцы правой руки в раскрытый рот Гиялориса и резко дернул его за нижнюю челюсть. Рука сразу же окрасилась кровью, но чья это была кровь — Гиялориса или самого Фархольта — не мог бы сказать ни один из зрителей.

— Их нужно остановить, — чуть слышно пробормотал Свор. — Это не спорт, а бесчестная драка. Они убьют друг друга.

Гиялорис усилил захват, а затем резким рывком за оба плеча вывел Фархольта из равновесия и, не давая выпрямиться, швырнул так, чтобы тот всей тяжестью рухнул на спину.

Но Фархольт все же смог извернуться боком. Ухватив Гиялориса свободной левой рукой за шею, он потащил его за собой. Оба борца, крепко держа друг друга в мощных объятиях, ударились о землю так, что, казалось, Арена содрогнулась.

— Дави его, Гиялорис! — кричал Престимион. А из соседней ложи раздавался рев Корсибара:

— Фархольт! Ну же! Ну! Дожми его, Фархольт! Фаркванор, расположившийся в королевской ложе прямо за спиной принца Корсибара, подскакивал на месте и тоже вопил во весь голос, поддерживая брата. Узкое лицо Фаркванора сияло в предвкушении неотвратимой победы.

Однако ни одному из борцов опять не удалось получить преимущество. Ошеломленные тяжелым падением, они долго неподвижно, как бревна, лежали рядом, затем потихоньку начали приходить в себя и одновременно медленно сели, ошалело глядя друг на друга.

Гиялорис потирал челюсть и голову, Фархольт массировал колено и бедро. Они держались настороженно, готовые немедленно отскочить, чуть только противник попытается атаковать, но ни у того, ни у другого не было сил даже подняться. Хайл Текманот опустился на колени между ними и коротко переговорил с обоими. Затем судья вновь поднялся на ноги, подошел к краю площадки и провозгласил, глядя на принца Гонивола:

— Объявляю первое падение состоявшимся. Соперники отдохнут пять минут перед следующей схваткой.

— Можно вас на пару слов, принц? — Прокуратор Дантирия Самбайл перегнулся через невысокий барьер, отделявший его ложу от ложи короналя.

Корсибар, все еще мысленно переживавший перипетии жаркой схватки, только что происходившей перед его глазами, лишь взглянул в широкое лицо прокуратора, с которого никогда не сходило агрессивное выражение, и молча ждал, пока тот заговорит.

— Я поставил сотню реалов на вашего человека, — сообщил Дантирия Самбайл чрезмерно доверительным тоном близкого приятеля. — Как вы считаете, он сможет победить?

Эта ничем не обоснованная фамильярность вызвала у Корсибара приступ раздражения. Тем не менее он ответил спокойно:

— Я сам поставил на него пятьдесят. Но не больше вашего представляю, кто же возьмет верх.

Прокуратор указал в сторону дальней от него ложи, где Престимион был поглощен беседой с Септахом Мелайном и принцем Сирифорном.

— Мне сообщили, — так же по-свойски сказал он, — что Престимион поставил пятьсот реалов на Гиялориса.

— Королевская сумма, если это действительно так. Но вы уверены в достоверности сообщения? Престимион не любитель азартных игр. Пятьдесят крон были бы больше в его духе.

— Не крон, а реалов, и не пять десятков, а пять сотен, — возразил Дантирия Самбайл. — Никакой ошибки здесь нет. — Он откусил большой кусок от холодной жареной ножки билантуна, которую держал в руке, смачно прожевал, выплюнул несколько хрящиков, после чего вытер губы рукавом богато украшенной драгоценными камнями одежды и, устремив на Корсибара пристальный ледяной злой взгляд, небрежно заметил: — Ведь если человек заранее знает исход поединка, ставку нельзя считать азартной игрой, не так ли?

— Вы хотите сказать, что Фархольта подкупили, чтобы он проиграл? Клянусь Повелительницей, Дантирия Самбайл, вы совсем не знаете Фархольта, если допускаете, что он…

— Не подкупили. Опоили, вот что я слышал. Ядом, который действует постепенно, чтобы ослабить его силы к концу поединка. Конечно, это всего лишь слух. Мой виночерпий Мандралиска слышал разговоры об этом во время боев на дубинках, — Прокуратор широко улыбнулся. — Вы правы, Корсибар, это, конечно, не может быть правдой. А если даже и может, то что значит для таких людей, как мы с вами, потеря пятидесяти или сотни реалов… — Он подмигнул и добавил тем же заговорщицким тоном, каким начал разговор: — В любом случае это очень похоже на Престимиона — позаботиться о том, чтобы результат был в пользу его друга. Он проявляет заботу о своих друзьях всеми доступными ему средствами.

Корсибар безразлично махнул рукой, как будто хотел сказать, что подобные рассуждения совершенно его не касаются и вообще ему не по душе граничащие с клеветой подозрения прокуратора.

Принц никогда не искал общества Дантирии Самбайла. Да и вообще мало кто стремился сблизиться с ним. Несмотря на окружавшую прокуратора ауру величия, Корсибар всегда считал его не более чем ядовитым и нечистоплотным самовлюбленным монстром. Однако приходилось, конечно, считаться с тем, что Дантирия Самбайл был безраздельным собственником огромных наследственных владений на другом континенте и потому имел ранг великого принца. Он подчинялся короналю, по крайней мере номинально, но имевшееся в его распоряжении богатство было столь огромным и неисчерпаемым, что мало кто рисковал демонстративно пренебречь его компанией. Тем не менее Корсибару очень хотелось, чтобы прокуратор возвратился на свое место.

— Что ж, — бодро продолжал Дантирия Самбайл, — мы уже достаточно скоро сможем выяснить, есть ли в этом слухе хоть доля правды. Смотрите, смотрите: наши гладиаторы, кажется, готовы вступить во вторую схватку. — Корсибар только кивнул в ответ. — Я на вашем месте уделил бы больше внимания проделкам Престимиона, — не унимался прокуратор, похоже, не желавший оставить принца в покое. — До меня доносится много странных разговоров, касающихся его персоны, и не только насчет снадобий, которые подсовывают борцам. — Его тяжелые веки затрепетали с неожиданной грациозностью. — Кстати, вам известно, что он планирует устранить вас, как только станет короналем?

Эти спокойным голосом произнесенные слова вонзились в Корсибара подобно копьям.

— Что?!

— Ну да. Слухи об этом ходят повсюду. Как только он наденет на голову корону, с вами очень кстати произойдет несчастный случай. Скорее всего, что-нибудь на охоте. Вы же понимаете, что не в его интересах оставить вас в живых.

Корсибар чувствовал приступ глубочайшего отвращения.

— Вы несете несусветную и оскорбительную чушь, Дантирия Самбайл.

Лицо прокуратора залилось краской. Толстые губы вдруг превратились в две ниточки, он как-то напряженно нагнул голову, отчего шея стала казаться вдвое толще, а взгляд его удивительно нежных и задумчивых фиолетово-серых глаз словно окаменел. Но улыбка оставалась прежней.

— Ах, дорогой принц, не стоит сердиться на меня! Я лишь пересказываю то, что слышал, надеясь, что мои сведения могут вам как-то пригодиться. А то, что я слышал, сводится к одному: как только Маджипур окажется в руках Престимиона, вы погибнете.

— Это абсурд, — отрезал Корсибар.

— Посудите сами, если вы останетесь в живых, а царствование Престимиона сложится не слишком удачно, вы всегда будете для него угрозой. Неужели он захочет, чтобы весь мир говорил о великолепном сыне лорда Конфалюма, который сам мог бы стать короналем, но был отвергнут? О нет, нет, нет! Если положение ухудшится, а это вполне может рано или поздно случиться, кто-нибудь непременно поднимет крик «Убрать Престимиона, пусть короналем будет Корсибар» — и скоро это будут повторять все. Вы сказали, что Престимион не игрок Но вы представляете для него опасность, а он не такой человек, чтобы смириться с существованием риска, или угроз, или конкурентов, или вообще каких-то препятствий. А так.. Фатальный несчастный случай на охоте, неожиданно обломившиеся перила балкона, столкновение на дороге, что-нибудь еще в этом роде… Поверьте мне: я его знаю. В нас течет одна и та же кровь.

— Я тоже знаю его, Дантирия Самбайл.

— Возможно. Но, говорю вам, если бы я был Престимионом, я постарался бы как можно скорее избавиться от вас.

— Если бы Престимион был вами, то, очень вероятно, он так и поступил бы, — ответил Корсибар. — И я благодарю Божество за то, что он — не вы.

Над полем пронесся стон габек-горнов. «Лучше поздно, чем никогда», — сказал себе Корсибар, давно уже в нетерпении дожидавшийся этого звука. То, что он услышал, не лезло ни в какие рамки. Отвратительные сплетни, которые передавал прокуратор, вызывали в нем яростное отвращение, пальцы принца дрожали от гнева, как будто стремились выйти из подчинения и сомкнуться вокруг толстой шеи Дантирии Самбайла.

— Начало второй схватки, — заметил Корсибар, бесцеремонно отвернувшись от своего непрошеного собеседника. — И больше ни слова об этом, Дантирия Самбайл.

На сей раз Фархольт вышел из угла, исполненный решимости немедленно одолеть Гиялориса. Он сразу же рванулся к своему более тяжелому противнику и с внезапной неодолимой яростью принялся теснить того в его угол.

Гиялорис, похоже, был озадачен диким напором атаки Фархольта. Он выставил ногу вперед, а другой далеко уперся сзади и напрягся, чтобы удержаться на месте. В этот момент Фархольт немного отодвинулся назад и левым локтем нанес Гиялорису сильный удар в нос. Тот взвыл от боли, по лицу сразу же хлынула кровь. Гиялорис схватился обеими руками за переносицу, — Нечестно! — закричал Престимион, разгневанный явным нарушением правил. — Позор! Грубо!

Но Хайл Текманот и не подумал прервать поединок. Он, казалось, вообще ничего не заметил. А Гиялорис стоял, рыча от боли, и тряс головой, стремясь рассеять туман, окутавший его сознание после удара. Одну руку он выставил вперед, чтобы держать Фархольта на расстоянии, Фархольт немедленно воспользовался этим. Он ухватил противника за запястье и с силой вывернул, так что Гиялорис был вынужден выгнуться и послушно повернуться спиной к Фархольту. А тот молниеносным движением просунул обе руки под мышки противнику и, изо всей силы стиснув его грудь, резко нажал лбом на затылок Гиялориса, словно хотел сломать тому шею.

С трибун для зрителей простого звания донеслись возмущенные крики.

Свор вскочил на скамью и пронзительно вопил:

— Остановите его! Остановите его! Это убийство! А Престимион стоял, вцепившись обеими руками в барьер ложи, и, остолбенев от ужаса, смотрел, как под бешеным напором Фархольта все ниже и ниже склоняется голова Гиялориса.

Лорд Конфалюм повернулся к сыну:

— Корсибар, твой друг борется, как дикий зверь.

— Я бы сказал, что там два диких зверя. Но наш зверь, похоже, посильнее.

— Я недоволен этим поединком, — продолжал корональ. — Не борьба, а зверство какое-то. Кто все это организовывал? И почему Хайл Текманот ничего не делает? Или принц Гонивол?

Конфалюм привстал и поднял руку, намереваясь дать распорядителю Игр сигнал прервать поединок. Корсибар поймал отца за руку и потянул его на место. И действительно, грудная клетка Гиялориса оказалась слишком широкой, чтобы Фархольт мог надежно обхватить ее, и теперь оказавшийся в опасном положении борец изворачивался и готовился могучим усилием разорвать захват. А Фархольт, несмотря на свои длинные руки, был не в состоянии воспрепятствовать в этом своему противнику. Еще мгновение — и Гиялорис оказался на свободе.

Двое богатырей одновременно отскочили друг от друга и теперь короткими боковыми шагами передвигались по площадке. Каждый из них, внимательно следя за соперником, готовился к новой атаке. Гиялорис, похоже, уже готов был броситься на Фархольта, когда рука того молниеносным змеиным броском вылетела вперед и ударила прямо в залитый кровью нос соперника. Фархольт вложил в этот удар всю свою мощь и тут же. воспользовавшись тем, что Гиялорис на мгновение замер от боли, схватил противника за плечи и с огромной силой швырнул на площадку. Тот, не успев прийти в себя, рухнул как подкошенный, а Фархольт навалился на него и прижал к земле.

— Нечестно! — во весь голос закричал Престимион, колотя кулаками по барьеру ложи. А Корсибар оглянулся на Дантирию Самбайла и улыбнулся, приподняв бровь, как бы желая напомнить прокуратору о его заявлении, будто Престимион подсунул Фархольту какое-то вредоносное снадобье, которое должно помешать тому довести поединок до конца.

— Падение в пользу Фархольта, — провозгласил Хайл Текманот.

— Победа! — воскликнул Корсибар. — Победа! Сидевший рядом с принцем в королевской ложе Фаркванор визгливо вторил ему радостными воплями.

— Нет, — ровным голосом заявил Престимион. — Ни о какой победе Фархольта и речи быть не может! Ведь все видели, что он нанес Гиялорису по меньшей мере два запрещенных удара.

— Решение несправедливое, согласен, — отозвался Септах Мелайн. — Но вглядитесь в глаза Гиялориса. Он убьет Фархольта в третьей схватке.

— Убьет, причем, возможно, не только в переносном смысле, — резко бросил Свор. — Один из них наверняка прикончит второго. Разве это спорт? Ну посудите сами! Эти люди не борются друг с другом, они жаждут крови. Это вовсе не спортивный поединок. Престимион, здесь происходит что-то странное.

Ни Гиялорис, ни Фархольт не стали ждать, пока судья объявит третью схватку — она началась немедленно. Гиялорис одной рукой резко отодвинул удивленного Хайла Текманота в сторону и с ужасающим ревом ринулся на Фархольта. Но то, что они сейчас делали, даже отдаленно не напоминало борьбу. Они колотили друг друга кулаками, непрерывно нанося страшные удары. Рот Фархольта окрасился кровью. Он выплюнул несколько зубов. Гиялорис, продолжавший грозно реветь, снова бросился на него, но его встретил резкий удар коленом в пах, от которого он задохнулся от боли и отшатнулся. Теперь уже Фархольт налетел на врага, ногтями раздирая ему лицо и грудь. Гиялорис зарычал, как кровожадный ститмой, наводящий ужас на путников в северных горах, закрылся локтями, а затем, резко боднув головой, нанес Фархольту жестокий удар в лоб. Тот отлетел к краю площадки и остановился, покачиваясь.

Герцог Свор нетерпеливо схватил Престимиона за руку.

— Нужно немедленно прекратить этот ужас, принц!

— Согласен. — Престимион повернулся в сторону соседней ложи и, окликнув короналя, знаком предложил ему остановить поединок. Лорд Конфалюм кивнул и махнул рукой Гониволу.

— Ах, я прошу вас, кузен Престимион, — раздался из другой ложи веселый голос Дантирии Самбайла, — позвольте им довести бой до конца! Так приятно наблюдать за ходом столь самоотверженного поединка двух сильных и смелых мужчин.

Что касается принца Гонивола, то он взирал сверху на площадку для борьбы с рассеянным, почти отсутствующим видом, как будто перед ним суетились в пруду головастики. Он рассеянно поглаживал густую бороду, перебирал пальцами закрывавшие лоб курчавые волосы и никак не отреагировал на недвусмысленный жест короналя. Со стороны казалось, что принц Гонивол только сию минуту заметил, что на Арене что-то происходит.

А пока Гонивол пребывал в задумчивости на своем возвышении, Фархольт и Гиялорис, все так же грозно урча, вновь начали медленно сходиться с противоположных сторон площадки. Они одновременно оказались в центре и неуверенно протянули вперед полусогнутые руки.

Противники сейчас больше походили на пару пьяниц, решивших подраться после обильной попойки. Их движения выглядели неестественными. Оба они явно достигли пределов изнеможения. Гиялорис дотянулся концами пальцев до груди Фархольта и слегка нажал. Фархольт покачнулся — казалось, что он вот-вот упадет — и, пошатываясь, отступил на два шага. Затем он, волоча ноги, подался вперед и в свою очередь слегка толкнул Гиялориса, и уже тот зашатался и отступил. Судя по всему, у борцов совсем не осталось сил. Гиялорис еще раз толкнул противника, вложив в это движение ничуть не большее усилие, чем в первый раз, однако Фархольт во весь рост рухнул навзничь. Гиялорис свалился ему на грудь, в полубессознательном состоянии пытаясь провести захват.

Хайл Текманот опустился возле борцов на колени и хлопнул Гиялориса по плечу в знак его победы в схватке. Затем судья поднял взгляд к ложе принца Гонивола:

— Одно падение в пользу Гиялориса, одно в пользу Фархольта и одно обоюдное. Положение спорное, но они не в состоянии продолжать поединок.

— Вы уверены? — недовольно спросил Гонивол. Хайл Текманот указал на два неподвижно распростертые на площадке тела, — Посудите сами, принц.

Принц Гонивол, похоже, не мог сразу решить, стоит или не стоит продолжить поединок

— Что ж, — произнес он после продолжительной паузы, — разделим приз.

Победителями в этом виде соревнований объявляются оба.

Гиялорис, а следом за ним Фархольт с трудом поднялись на ноги. Они стояли пошатываясь и, медленно моргая, слушали, как Хайл Текманот объявлял о решении распорядителя Игр. Затем они с видимой неохотой даже не пожали друг другу руки, а лишь мимолетно соприкоснулись ладонями и разошлись в разные стороны. Покидая площадку, оба ступали очень медленно и осторожно, словно боялись еще раз упасть.

Когда Престимион и его спутники пришли в раздевалку, возле Гиялориса хлопотал хирург. Богатырь выглядел измученным и удрученным, его нос заметно распух, но сознание прояснилось, и он даже приветствовал Престимиона слабой улыбкой.

— Как ваше состояние? — с тревогой спросил Престимион.

— Все болит, тело изрядно помято, но ничего не сломано, и никаких серьезных травм, — ответил Гиялорис, с трудом шевеля распухшими губами. — Честно признаться, я приласкал его посильнее, чем он меня. Что вы слышали о Фархольте? Он выживет?

— Похоже на то, — ответил Септах Мелайн.

— Жаль, — заметил Гиялорис. — Он борется совсем не так, как подобает благородному человеку. Меня учили совершенно другому спорту.

— Скажите, — тихо спросил Престимион, наклоняясь к самому уху Гиялориса, — что шептал вам Фархольт, когда вы готовились начать первую схватку? Мне показалось, что его слова сильно удивили и рассердили вас.

— Ах, вы об этом… — проворчал Гиялорис. Его широкое лицо потемнело, брови сдвинулись, и он тут же поморщился от боли, вызванной этим движением, а затем медленно, задумчиво покачал головой. — Фархольт говорил очень странные вещи, Престимион: что я ваш человек — это, конечно, недалеко от истины — что он ненавидит все, что имеет к вам хоть какое-то отношение, и поэтому непременно прикончит меня сегодня. Именно это он и старался сделать, тогда как я считал, что мы должны всего лишь честно бороться. Но ему досталось не меньше, чем мне, скорее даже несколько больше.

— Он так сказал? Что ненавидит все, что имеет ко мне отношение?

— Да, именно так. И что он прикончит меня за то, что я ваш человек.

— Ну вот, уже образовалось два лагеря — лагерь Корсибара и лагерь.

Престимиона, — мрачно заметил герцог Свор. — Если такова была борьба, то что же произойдет во время бокса? Да прежде чем закончатся соревнования, прольются реки крови.

— До чего же странно… — задумчиво протянул Престимион, обращаясь к Гиялорису, как будто не слышал реплики Свора. — Чрезвычайно странно, что Фархольт так заговорил…

Он обвел взглядом присутствующих. Септах Мелайн выглядел мрачнее обычного, его левая рука нервно поглаживала эфес шпаги, которую он сегодня предпочел взять с собой. А обращенный на Престимиона взгляд темных глаз Свора был тяжелым, словно маленький герцог предчувствовал что-то очень недоброе.

— Как странно… — повторил Престимион.

9

Программа Игр уже приближалась к середине, а старый понтифекс все еще не желал покинуть этот мир.

— Сегодня уже восемнадцатый день, как я был у тебя здесь, отец, — сказал Корсибар, приглашенный в покои короналя. — Тогда ты сказал мне, что Пранкипин проживет не более девятнадцати дней.

— Да, знаю, но он все еще держится за жизнь, — согласился лорд Конфалюм.

— Дело не в том, что я сомневаюсь в твоем умении провидеть будущее. Но ведь даже величайшие мудрецы могут порой допустить ошибки в вычислениях. Что, если он проживет еще десять, а то и двадцать дней?

— Будем ждать дальше.

— А как же Игры? Прошла уже почти половина. Завтра будет стрельба из лука, послезавтра фехтование, затем конные поединки, бокс, гонки колесниц, а там, глядишь, наступит момент великого торжества — вручения призов и фестиваля. Именно этого я с самого начала и боялся, отец. Разве допустимо устраивать торжество с фестивалем, парадами и всем прочим, когда Пранкипин все еще лежит на смертном одре? Принимая решение начать Игры, мы намеревались растянуть их так, чтобы они не закончились до смерти понтифекса. Но ведь может случиться так, что нам это не удастся.

— Вчера вечером я перепроверил свои расчеты, — сказал корональ. — В первый раз они были сделаны не совсем точно, хотя большой ошибки не было. Теперь я не сомневаюсь в результате. Понтифекс умрет в течение пяти дней.

— Ты настолько уверен в этом?

— Расчеты моих экспертов говорят то же самое.

— Вот как.

— И подозреваю, что так же думают и личные маги понтифекса, хотя за последние четыре дня они ни словом не обмолвились на эту тему. Но то, что они молчат и не показываются, довольно подозрительно.

— В течение пяти дней… — протянул Корсибар. — И тогда ты станешь наконец понтифексом. После стольких лет, проведенных на втором троне.

— Да, после многих лет.

— А нашим короналем станет Престимион.

— Да, — вновь подтвердил лорд Конфалюм. — Престимион.

Следующий день соревнований был посвящен стрельбе из лука — любимому спорту Престимиона, в котором он всегда далеко превосходил всех остальных; и на этот раз никто не ожидал иного исхода. Но соревнование предполагает соперничество, и поэтому больше десятка самых метких лучников царства торжественно выстроились на линии стрельбы рядом с принцем Малдемарским, чтобы продемонстрировать свое мастерство.

Первым стрелял граф Ирам Норморкский и показал вполне приличный результат, примерно так же выступил Мандрикарн Стиский, а Навигорн Гоикмарский оказался чуть более метким, чем первые двое. Следующим стрелял всеобщий любимец грубовато-добродушный граф Камба Мазадонский, который некогда обучал Престимиона этому искусству. Камба, почти не целясь, выпускал стрелу за стрелой. Моментально истыкав яблочко мишени, он снял с головы кепи с длинным козырьком, бросил его в сторону королевской ложи и бодрой походкой удалился с поля.

Вперед выступил Престимион. Мишени освободили, и он наложил на тетиву первую стрелу. Его стиль совсем не походил на манеру Камбы: он внимательно присмотрелся к мишени, несколько раз качнулся взад и вперед на пятках, наконец поднял лук, натянул тетиву, тщательно прицелился и пустил стрелу.

Леди Тизмет в этот день пришла на Игры и сидела рядом с братом в полупустой ложе короналя. Когда стрела Престимиона, закончив полет, вонзилась точно в центр мишени, она почувствовала непроизвольную дрожь восхищения. Она не испытывала никакой симпатии к этому человек, но не могла не оценить его мастерство. Ей нравился этот вид спорта, для которого требовались сила, координация движений и острота глаза; стрельба из лука привлекала ее гораздо больше, чем, скажем, метание молота, не предполагавшее ничего, кроме наличия грубой силы, и уж, конечно, больше, чем борьба. Ее первая фрейлина леди Мелитирра была свидетельницей омерзительной потасовки между Гиялорисом и Фархольтом и попыталась описать ее принцессе во всех подробностях, уделив особое внимание жестокости и кровопролитию, но после первых же пяти фраз Тизмет велела ей замолчать.

А Престимион стоял на линии стрельбы, подтянутый, стройный и на удивление маленький, — надо же, он всего лишь на несколько дюймов выше ее! — но его широкие плечи свидетельствовали о недюжинной физической силе, а каждое движение было воплощением изящества. И теперь Тизмет рассматривала его, получая неожиданное удовольствие от того, как он выбирал стрелу, аккуратным отточенным движением наложил ее на тетиву и безошибочно направил в цель.

Внезапно в ее мозгу с ошеломляющей яркостью, словно мощный костер, разгоревшийся на ветру из незаметной искры, сверкнуло невесть откуда взявшееся видение: она и Престимион. Его мощное тело рядом с ее хрупким, его губы с силой прижимающиеся к ее рту, ее платиновые ногти, отчаянно впивающиеся в его спину в неистовом пароксизме экстаза… Отчаянным усилием воли она отогнала возникшие образы и мысленно представила себе иное зрелище: тело Престимиона, свисающее с крюка над пропастью перед стеной Замка.

— Потрясающе! — воскликнул Корсибар.

— Что? — спросила застигнутая врасплох Тизмет.

— Его стрельба, конечно!

— Да, ты прав. Другие были хороши, но Престимион значительно сильнее их всех. Такое впечатление, что он мог бы поразить птицу в полете, а потом, пока птица падает, всадить вторую стрелу в первую.

— Думаю, он вполне на это способен, — ответил Корсибар. — Я так считаю, потому что видел, как он это делает на самом деле.

— И что, он всегда так хорошо стрелял?

— С самого начала. Лук, которым он пользуется, раньше принадлежал Камбе. Камба подарил его Престимиону, когда тому было двенадцать лет, и сказал, что принц заслужил право владеть им, потому что уже тогда стрелял лучше, чем первый хозяин этого оружия. Ты не смогла бы натянуть этот лук и за миллион лет. Мне самому удалось сделать это лишь с большим трудом. А то, как он заставляет стрелы точно ложиться именно туда, куда он хочет…

— Да, — рассеянно согласилась Тизмет. Престимион выпустил последнюю стрелу. Все они впились в центр мишени, причем настолько плотно одна к другой, что при каждом выстреле оставалось только удивляться, как стрелку удалось найти место для еще одного острия.

— Думаю, здесь не обошлось без колдовства, — заявил Корсибар. — Наверно, когда он был еще ребенком, над ним прочли заклинание, благодаря которому он может творить со стрелами такие чудеса.

— Насколько мне известно, если, конечно, можно верить слухам, Престимион вовсе не сторонник волшебства.

— Действительно, я тоже не раз слышал об этом. Но какое еще объяснение можно найти? Только действие колдовства. Только оно.

Престимион с довольным видом удалился с поля. Его место на линии занял Хент Меккитурн, скандар из свиты прокуратора, державший лук длиной в добрых два ярда, как детскую игрушку. Верхними руками он натягивал тетиву, а нижними накладывал на нее стрелу, и, когда выпустил ее, она ударилась в цель с громким глухим стуком, а сила удара была такова, что яблочко мишени чуть не сорвалось с подставки. Но огромный скандар отличался лишь силой, ловкости же ему явно недоставало, а потому он, конечно, никоим образом не мог приблизиться к результату Престимиона.

— Тизмет, я должен рассказать тебе… На днях, когда мы смотрели борьбу, Дантирия Самбайл сообщил мне о весьма странных вещах… — начал было Корсибар. — Эй, сестра, посмотри-ка на этого клоуна!

На позицию для стрельбы вышел рыцарь в костюме цветов герцога Олджеббина. Очевидно, он привык изображать из себя нечто наподобие шута: первую стрелу он направил высоко вверх, и она, описав крутую дугу, упала почти отвесно и вонзилась в мишень. Второй выстрел он сделал, стоя спиной к мишени, а третий — пустив стрелу между расставленными ногами. Все три угодили в мишень, хотя и не слишком точно; но то, что они вообще попали в цель, уже само по себе было достойно удивления.

— Позор! — отворачиваясь от стрелка, резко бросила Тизмет. — Он дискредитирует одно из самых прекрасных искусств. Так что ты начал говорить о рассказах прокуратора?

— Ах да. Все это странно и, я бы даже сказал, дико.

— Ну, таков уж он есть, и с этим ничего не поделать. Что же он все-таки говорил?

Корсибар мрачно улыбнулся.

— У тебя чересчур злой язык, сестра.

— Извини. Ты же знаешь, что у меня слишком мало занятий, так что остается только практиковаться в остроумии.

Клоун теперь целился, лежа на животе. Корсибар недовольно мотнул головой и наклонился к самому уху Тизмет.

— Дантирия Самбайл сказал мне, — едва слышно заговорил он, — что до него дошли перешептывания: дескать, Престимион постарается убрать меня, как только станет короналем. Конечно, все будет представлено как несчастный случай. Что ему, мол, нужно так или иначе устранить меня, потому что живой я буду представлять угрозу его власти.

Тизмет на мгновение затаила дыхание.

— Перешептывания, ты говоришь? И кто же это шептал?

— Он не сказал. Скорее всего, весь этот заговор существует только в его воспаленном воображении; пожалуй, только Дантирии Самбайлу могут прийти в голову мысли о столь чудовищных злодеяниях. Я заявил ему, что это бред сумасшедшего, грязная и нелепая брехня. И попросил его больше не говорить со мной на эту тему.

— На твоем месте я не стала бы легкомысленно относиться к таким разговорам, Корсибар, — строго посмотрев на брата, после паузы сказала принцесса. — Неважно, на самом ли деле он пересказывал тебе слухи или выдумал все сам, но о возможности такого хода событий действительно идут разговоры.

— Что? И ты тоже? — медленно проговорил пораженный Корсибар.

— Конечно. Все вполне логично, братец.

— А мне трудно в это поверить.

— Но тебе наверняка известно, что очень многие люди предпочли бы видеть короналем тебя, а не Престимиона.

— Да, известно. Граф Фаркванор говорил мне об этом совсем недавно, в тот день, когда мы все пили вино в банкетном зале перед открытием Игр. Он фактически предложил мне организовать заговор в мою пользу.

— Моя новая молодая камеристка Ализива с радостью присоединилась бы к этому заговору, если бы он только состоялся, — с легким смешком сказала Тизмет. — И многие другие тоже. Она только вчера сказала мне, что очень жалеет, что не ты станешь короналем, потому что ты гораздо красивее и величественнее, чем Престимион. Ей очень хотелось бы найти какую-то возможность возвести на трон не его, а тебя.

— Неужели она так говорит?

— И она, и многие другие.

— Неужели все они считают меня человеком без чести и совести? — горячо возмутился Корсибар. И добавил безразличным тоном: — Ализива? Та рыженькая, белокожая?

— Вижу, что ты уже заметил ее. Впрочем, меня это не удивляет. А что ты сказал графу Фаркванору в банкетном зале?

— А ты как думаешь, что я мог ему сказать? Он подбивал меня на измену!

— По-твоему, измена заключается в том, чтобы самому стать короналем, вместо того чтобы стоять дурак дураком в ожидании, пока Престимион расправится с тобой?

Корсибар окинул ее внимательным, изучающим взглядом.

— Ты, кажется, всерьез полагаешь, что в безумных фантазиях Дантирии Самбайла есть какой-то смысл.

— Не забудь, что он родственник Престимиона и потому способен понять его глубинные побуждения. А что касается меня, то да, я считаю, что Престимиону действительно выгодно устранить тебя со своего пути, как только он завладеет троном. Или даже раньше.

— Престимион — человек чести!

— Полагаю, что Престимион может прикидываться человеком чести точно так же, как и лицемерно имитировать другие хорошие качества, — заявила Тизмет.

— Это очень серьезное обвинение, сестра.

— Возможно.

Корсибар опустил руки и устремил неподвижный взгляд в пространство.

Лучник-шут уже покинул поле. Его место занял один из сыновей принца Сирифорна, подвижный молодой человек, который приступил к стрельбе с ловкостью и изяществом, сравнимыми с манерой самого Престимиона. Но все же ему было далеко до ювелирной точности и спокойствия принца, и его последняя стрела изрядно отклонилась от цели, задела край мишени и упала на землю. Это лишало юношу всех надежд на получение приза. Он ушел с поля, делая вид, что не замечает, как по его щекам, сверкая в ярком свете, сбегают слезы. Выступил девятый участник, за ним десятый, одиннадцатый… Корсибар и Тизмет наблюдали, как они выходили на поле, выпускали стрелы и уходили, не говоря ни слова, даже не глядя друг на друга.

Когда на линию стрельбы вышел последний лучник, Корсибар повернулся наконец к Тизмет.

— Допустим только в качестве гипотезы, — резко сказал он, — что Престимион и в самом деле намеревается убрать меня со своего пути. Какой совет ты дашь мне в этом случае?

— Опередить его, конечно. Убрать со своей дороги, — без колебаний ответила Тизмет.

Глаза Корсибара широко раскрылись от изумления.

— Ушам своим не верю, сестра. Ты предлагаешь убить Престимиона?

— Я сказала: «Убрать с дороги», но ничего не говорила насчет убийства.

— Но что же тогда…

— Самому стать короналем прежде, чем он сможет получить корону. Тогда он лишится возможности нанести тебе удар. Армия и народ будут полностью на твоей стороне.

— Самому стать короналем… — протянул Корсибар, и в его голосе явно прозвучал тщетно скрываемый восторг от такой перспективы.

— Да! Да! Прислушайся к своим друзьям, Корсибар! Они все считают так же, как и я. — Слова, которые Тизмет так долго приходилось сдерживать, теперь полились из нее, как река, прорвавшая запруду. — Ты создан для трона, ты от рождения предназначен для царствования, и мы позаботимся о том, чтобы ты стал короналем. Ты принц одаренный, как мало кто за всю историю мира. Это известно каждому; об этом говорят все, с кем мне приходилось беседовать. И, как только будет дан сигнал, все поднимутся за тебя. Мы сможем ударить через день. Фаркванор обеспечит тебе поддержку среди принцев. Фархольт и Навигорн соберут отряды, и они встанут за твоей спиной. Санибак-Тастимун готов привести в действие мощные чары, которые лишат голоса несогласных. Как только Пранкипин умрет, ты сделаешь свой ход. Ты объявишь себя королем, предстанешь перед принцами, чтобы они поддержали тебя, а затем, когда все уже будет сделано, ты отправишься к отцу и докажешь ему, что у тебя не было иного выбора, что ты не мог смирно стоять в стороне и ждать, пока тебя убьют.

— Замолчи, Тизмет. Это преступные слова.

— Нет! Нет! Слушай меня! Все предзнаменования указывают на тебя! Разве Санибак-Тастимун не сказал тебе, что…

— Да, сказал. Но тише, замолчи, прошу тебя.

— Лорд Корсибар, лорд Корсибар — вот кем ты будешь!

— Хватит, Тизмет! — Корсибар стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и прижал их к груди. На скулах играли крупные желваки, словно он испытывал мучительную боль. — Ни слова больше об этом! Ни слова! — Он опять отвернулся от сестры.

Но Тизмет чувствовала, что его сопротивление понемногу слабеет. Она видела — точно так же, как несколько дней назад Фаркванор — что слова:

«Лорд Корсибар» вызвали в его глазах мгновенную вспышку восторга. Насколько он близок к тому, чтобы уступить? Что, если недостает лишь одного, заключительного, усилия?

Возможно. Но не сейчас. Она знала, сколь изменчивы настроения ее брата, знала, когда его можно подтолкнуть к действию, а когда лишь загнать в глухую пассивность. На данный момент она дошла до предела. Следовало остановиться.

— Смотри, — воскликнула она, — Престимион возвращается. Интересно, зачем? Наверно, чтобы потребовать свой приз.

— Все призы будут вручаться во время торжественной церемонии, — сказал Корсибар…

— Тогда почему он опять вышел на поле? У него такой вид, словно он собирается снова стрелять.

Это было похоже на правду. Престимион держал в руке лук, а на перевязи через плечо висел колчан, полный стрел. Один из судей поднялся с места.

— Победителем соревнований по стрельбе из лука, — объявил он, — стал принц Престимион Малдемарский, и сейчас он по многочисленным просьбам вновь продемонстрирует свое мастерство.

— Это очень необычно, — спокойно отметил Корсибар.

— Чистейшей воды политика, — ответила Тизмет. — Ты же понимаешь, что его необходимо почаще показывать публике, пусть народ лишний раз посмотрит на своего замечательного будущего короналя. Это просто представление, Корсибар.

Принц в ответ лишь что-то промычал, соглашаясь.

С обеих трибун во множестве раздались восторженные крики: «Престимион! Престимион!», а тот в ответ улыбнулся, приветствовал полупоклоном ложи благородных посетителей и помахал рукой публике. Его опять, как и тогда в зале, окружало невидимое сияние королевской ауры. Подняв лук, он начал показывать уже совершенно невероятное искусство стрельбы. Теперь он не выцеливал мишень, как во время соревнований, а с фантастической быстротой выпускал одну за другой стрелы с разных расстояний и под разными углами — и все они неизменно попадали в цель.

— Престимион! Престимион! — вновь и вновь кричали зрители.

— Они любят его, — с горечью в голосе заметила Тизмет.

Корсибар снова лишь негромко хмыкнул, словно не мог заставить себя произнести какие-то осмысленные слова. Он, не отводя глаз, смотрел на представление, устроенное Престимионом.

Это и в самом деле было замечательное зрелище. Вряд ли хоть кому-нибудь из присутствовавших доводилось когда-либо еще видеть подобное мастерство, и зрители благодарно аплодировали. Даже Тизмет ощутила, что против воли восхищается стрелком.

Но чем дольше смотрела она на элегантного невысокого принца, творившего чудеса посреди Арены, тем больше ее сердце наполнялось ненавистью. Его безмерная уверенность в себе — нет, надменное самодовольство — а главное, то, что он вообще находился там и под видом завершения соревнований демонстрировал себя народу… Нет, она не могла это перенести! С неистовой страстью она желала, чтобы одна из стрел повернула обратно и пробила ему горло насквозь!

Она осторожно скосила глаза на брата и увидела на его лице, как ей показалось, выражение холодного гнева или как минимум раздражения высокомерием Престимиона, позволившего себе такое представление.

— Разве тебе не кажется, что это оскорбление? — спросила Тизмет.

— Он ведет себя так, будто он уже корональ!

— У него есть на это право. Он скоро им станет.

— Да, — уныло согласился Корсибар. — Еще четыре дня — и корона окажется у него.

— Ты говоришь так, будто знаешь все наверняка.

— Это знает отец. Он несколько раз ворожил, чтобы выяснить, сколько еще проживет Пранкипин: четыре дня — и старика не станет. Отец твердо уверен в результатах своих вычислений. Тем более что его расчеты подтвердили его придворные маги.

— Значит, четыре дня… — задумчиво протянула Тизмет. — И сколько еще дней после этого ты рассчитываешь прожить на свете?

Она говорила, глядя прямо перед собой, но затем незаметно покосилась на брата, словно проверяя, не слишком ли поторопилась вернуться к предсказаниям Дантирии Самбайла. Похоже, что нет. Нет! Принц лишь пожал плечами.

— Он слишком горд, — пробормотал Корсибар. — Он не должен стать короналем.

— Но кто же сможет его остановить, кроме тебя?

— Если я это сделаю, то потрясу мир. — Корсибар посмотрел сестре прямо в глаза и как-то странно улыбнулся. — Именно так сказал Санибак-Тастимун. — Его голос прозвучал не так, как обычно, словно он только сейчас вспомнил эти слова: «Вам предстоит потрясти мир».

— Так потряси его, — небрежно бросила Тизмет. Корсибар молча смотрел на Престимиона, который только что выпустил в цель сразу две стрелы.

— Потряси его! — выкрикнула Тизмет. — Потряси его или умри, Корсибар! Пойдем. Пойдем со мной к Санибак-Тастимуну Он уже начертал магические руны и подготовил план действий.

— Тизмет…

— Пойдем, — повторила она. — Сейчас, сию минуту! Ну же!

Соревнования в фехтовании, состоявшиеся на следующий день, не принесли никаких сюрпризов. Несравненная рапира Септаха Мелайна поразила всех соперников. В финальном поединке Септах Мелайн нанес графу Фаркванору серию молниеносных ударов, и при виде этой великолепной атаки многочисленные зрители от восторга вскочили со своих мест. Ловкий, с на редкость подвижным запястьем, Фаркванор был известен как один из лучших мастеров клинка. Однако Септах Мелайн со своей обычной высокомерной улыбкой на устах атаковал его, казалось, одновременно с разных сторон, он снова и снова колол и рубил, без каких-либо видимых усилий преодолевая защиту Фаркванора.

Корсибар одержал заранее ожидаемую всеми победу в поединках на саблях, непринужденно отбрасывая в стороны тяжелые клинки своих противников. В специальных соревнованиях для скандаров — огромные размеры и большое число рук не позволяли им на равных сражаться с людьми — победу одержал Хабинот Тувон, знаменитый мастер фехтования из Пилиплока. И здесь исход был предопределен. Хабинот Тувон выигрывал трофей за трофеем на соревнованиях с двумя мечами. Все шло своим чередом.

На следующий день предстоял турнир всадников, и чем меньше до него оставалось времени, тем напряженнее становилась атмосфера среди собравшихся в Лабиринте высокородных дворян. Никто не хотел повторения кровавого спектакля, каким оказался поединок между Гиялорисом и Фархольтом. А опасность этого была велика: верхом на быстроногих боевых скакунах на арене окажется множество вооруженных людей, и они вполне могут учинить резню, делая вид, что увлеклись благородным искусством боя.

Список участников был тщательно составлен наиболее уважаемыми правителями так, чтобы в каждую команду бойцов входило равное количество участников, известных своей лояльностью к Престимиону, и тех, кто, как было известно, принадлежал к окружению Корсибара. И тем не менее никто не мог гарантировать, что кто-то из принцев, принадлежащих к одному лагерю, не налетит на кого-либо из сторонников другой группировки с такой же смертоносной яростью, с какой Фархольт напал на Гиялориса, и с какой Гиялорис ответил ему.

Планом предусматривалось, что все девяносто соперников, полностью облаченные в доспехи, соберутся в Тронном дворе и оттуда все вместе будут препровождены на Арену. Первым в это огромное, похожее на каземат помещение с черными каменными стенами, поддерживающими круто изогнутый арочный свод, прибыл Септах Мелайн, Почти сразу же за ним появился граф Ирам, а затем вместе Фархольт, Фаркванор, Навигорн, Мандрикарн и Кантеверел Байлемунский. В этой группе все время звучали шутки, правда какие-то слишком уж неестественные, даже жестокие. Септаху Мелайну показалось, что сторонники Корсибара составляли в зале подавляющее большинство, хотя еще не прибыл ни сам Корсибар, ни корональ, его отец.

Постепенно подтягивались и другие участники: Вента Хагошорский и Сибеллор Банглкодский, потом прокуратор Дантирия Самбайл в сопровождении трех или четырех своих людей, граф Камба Мазадонский. Это были в основном люди Корсибара. Септах Мелайн высматривал Престимиона и Гиялориса, но те пока не подошли. Не было и Свора. Впрочем, он, возможно, и вовсе не явится: маленький герцог был плохим наездником.

Дантирия Самбайл, одетый в великолепную золоченую броню, украшенную красными и синими драгоценными камнями и контурными изображениями ужасающих драконов и монстров, с массивным бронзовым шлемом на голове, увенчанным высоким султаном из зеленых перьев, повернулся к Септаху Мелайну.

— Похоже, ваш принц сегодня проспал, мой друг?

— Это не в его привычках. Скорее всего, он куда-то засунул свой плюмаж и теперь не может его найти, а ведь такие украшения очень модны в этом году, — ответил Септах Мелайн, обводя взглядом рощу из перьев, раскачивавшуюся над головой прокуратора. — Но, думаю, к сражению он не опоздает; как-нибудь да успеет. Кстати, я не вижу ни великого принца Корсибара, ни его венценосного отца.

— А су-сухирис, волшебник Корсибара, уже здесь, — заметил Дантирия Самбайл, указывая взмахом перьев на две головы Санибак-Тастимуна, стоявшего в окружении Фархольта, Фаркванора и Навигорна. — Интересно, он что, будет биться вместе с нами? Но на нем, кажется, нет доспехов. Хотя, может быть, волшебникам они не нужны…

— Ему сегодня совершенно нечего делать в этой комнате, — нахмурился Септах Мелайн. — И что же…

— А вот и его высочество, — прервал его Дантирия Самбайл.

Со всех сторон послышались традиционные приветственные возгласы:

— Конфалюм! Конфалюм! Лорд Конфалюм!

Корональ, одетый в богато расшитую золотом зеленую церемониальную мантию с горностаевой опушкой, вошел в зал, небрежными жестами на ходу отвечая на звучавшие отовсюду громкие славословия. Его сопровождала небольшая группа министров двора: вруун, хьорт и еще несколько. Хьорт, по имени Хджатнис, выглядевший невероятно торжественно даже для представителя своей расы, трусил по пятам за короналем, держа на темно-бордовой бархатной подушке корону Горящей Звезды.

— Какой усталый у него вид, — сказал Ирам. — Ожидание смены правления утомило его до предела.

— Скоро у него появится время, чтобы отдохнуть, — ответил Септах Мелайн, — как только уйдет Пранкипин. Понтифексы ведут куда более спокойную жизнь, чем коронали.

— Но когда это случится? — спросил Камба. — У меня такое впечатление, будто понтифекс Пранкипин намеревается жить вечно.

— Такие намерения поддаются лечению, господин мой Камба, — с кривой усмешкой произнес Дантирия Самбайл.

Септах Мелайн уже готов был колко парировать отвратительную тупую шутку прокуратора, но неожиданно для самого себя обнаружил, что стоит, приложив руку ко лбу и закрыв глаза. Его сознание внезапно окуталось каким-то темным облаком, веки словно налились свинцом, из головы исчезли все до единой мысли. Однако спустя секунду все прошло.

«Как странно, » — подумал он, мотая головой в попытке избавиться от наваждения. — Как странно».

— Дорогу принцу Корсибару! — послышался громкий голос. — Дорогу! Дорогу!

В тот же миг Корсибар появился в дверях. Его щеки пылали от возбуждения.

— Новость! — воскликнул он, не успев войти в зал. — Я принес вам новость! Понтифекс Пранкипин скончался!

— Вот видите! — со своей обычной недоброй усмешкой бросил Дантирия Самбайл. — Решение всегда можно найти, даже для бессмертия!

— Смотрите, — сказал Ирам Септаху Мелайну, одновременно кланяясь лорду Конфалюму. — Сам корональ, похоже, ничего не знает об этом. Но где Престимион? Он должен быть здесь, для того чтобы принять корону.

По правде говоря, принесенная Корсибаром новость, казалось, застигла лорда Конфалюма врасплох. На его лице явственно отразились удивление и испуг, а рука потянулась к рохилье, маленькому амулету, который правитель всегда носил на воротнике; он снова и снова в волнении потирал пальцами оплетенный золотыми нитями кусочек нефрита.

— Да, — сказал Септах Мелайн, — Престимиону самое время появиться здесь. Жаль, что он решил задержаться. Но я предполагаю, что он… — Он обескураженно умолк и даже покачнулся, охваченный новой мощной волной головокружения. — Что такое? Ирам, что-то случилось с моей головой: какое-то странное состояние, словно внезапное опьянение.

— И со мной происходит то же самое, — отозвался Ирам.

То же самое, похоже, происходило и со всеми остальными. Казалось, что весь зал обволокло такое же темное облако, что и несколько секунд назад. Собравшиеся дворяне стояли, пошатываясь, как будто все вдруг заснули или у них помутилось сознание. Некоторые бормотали что-то нечленораздельное.

А затем наваждение рассеялось также внезапно, как и возникло. Септах Мелайн, не веря своим глазам, наблюдал за происходящим.

Корсибар твердыми шагами прошел в глубину зала и остановился на ступенях великого трона, стоявшего рядом с престолом понтифекса. Великий трон предназначался для короналя, когда тот находился в Лабиринте с официальным визитом. Принц Корсибар уверенно взял у хьорта Хджатниса корону Горящей Звезды и теперь кончиками пальцев обеих рук легко держал изящную светлую королевскую диадему. По бокам его, словно почетный караул, вызывающе глядя на остальных присутствующих, стояли Фархольт, Фаркванор, Навигорн Хокмарский и Мандрикарн. Две головы Санибак-Тастимуна возвышались прямо за спиной графа Фаркванора, совсем рядом с принцем.

Лорд Конфалюм казался совершенно ошеломленным происходящим. Его лицо было мертвенно бледным, глаза остекленели, рот приоткрылся. Он сделал несколько неуверенных шагов по направлению к сыну, беспомощно воздев в отчаянии руки и переводя взгляд попеременно то на Корсибара, то на пустую подушку, где еще недавно покоилась корона. Несколько секунд он не мог вымолвить ни слова — с его губ срывалось лишь бессвязное хриплое бормотание.

— Что ты делаешь? — наконец смог выдавить из себя корональ, протягивая дрожащие руки к сыну.

— Понтифекс мертв, отец. Теперь понтифекс — ты, а я — твой корональ.

— Ты — что? — переспросил Конфалюм.

Прежде чем произнести эти слова, ему пришлось несколько раз с усилием перевести дух, и хриплый скрежет его дыхания эхом отозвался в дыхании множества людей, столпившихся в зале. Лорд Конфалюм походил сейчас на человека, сраженного одним-единственным ударом. Поникнув головой, опустив плечи и бессильно свесив руки, он молча застыл перед сыном. Куда делись сила и власть могущественного короналя? В этот момент он утратил их полностью; по крайней мере, так казалось со стороны.

Корсибар величественным жестом воздел руки в сторону остолбеневшего отца.

— Славьте все его величество понтифекса Конфалюма! — закричал он во весь голос. Этот крик, пожалуй, можно было услышать и в Замке на Горе. — Славьте все понтифекса Конфалюма!

— Слава его величеству понтифексу Конфалюму! — присоединились к нему большинство присутствующих. Хор голосов звучал нестройно, так как многие еще до конца не осознали последнюю новость.

Тогда Фархольт голосом, от которого пошатнулись каменные стены, взревел:

— Все славьте его высочество короналя лорда Корсибара! Корсибар! Корсибар! Лорд Корсибар!

Воцарилась тишина, но спустя секунды множество глоток завопили: «Корсибар! Корсибар!». Промолчали лишь несколько человек, которым, явно, было очень трудно выполнить требование Фархольта.

— Корсибар! Лорд Корсибар!

Плавным торжественным движением Корсибар высоко поднял корону Горящей Звезды, задержал ее в таком положении, чтобы показать всем, а затем возложил себе на голову. После этого он опустился на место короналя и холодным жестом предложил отцу занять стоявший рядом трон понтифекса.

— Вы глазам своим верите? — негромко спросил Септах Мелайн.

— Боюсь, что приходится, — ответил граф Ирам. — Взгляните туда.

В зал входили новые люди, множество стражников короналя, которые, вероятно, собрались у входа в то время, когда сознание присутствовавших было окутано темным облаком. Все они были вооружены. Часть из них выстроились по обе стороны от Корсибара с явным намерением защитить его от любого, кто попытается воспрепятствовать государственному перевороту, а остальные двумя цепочками выстроились вдоль стен зала. Двое стражников в ответ на жест Корсибара мягко взяли изумленного Конфалюма под локти и подвели к трону понтифекса.

— Давай же, отец, — ласково произнес Корсибар, — посиди немного рядом со мной, мы поговорим, а затем исполним надлежащие ритуалы и проводим старого Пранкипина в могилу. Потом ты поселишься здесь, в своем новом доме, а я вернусь на Замковую гору, чтобы принять на себя твои прежние обязанности.

Стражники легко подняли Конфалюма на три ступени, которые вели к трону, и осторожно усадили. Он не сопротивлялся — казалось, он вообще лишился собственной воли, словно находился под властью заклятия, а выглядел так, как будто за десять минут постарел на двадцать лет.

В этот момент из коридора послышались звуки потасовки.

— С дороги! — прокричал громкий сердитый голос. — Пропустите меня!

Пропустите!

— Наконец-то! Престимион! — тихо воскликнул Септах Мелайн.

Затем послышался еще более громкий и грозный голос, яростно обещавший разгромить и разнести всех и каждого, если стражники, загородившие вход в зал, не отойдут в сторону. Это был Гиялорис.

Септах Мелайн быстро пробрался к двери и ловко проскользнул между гвардейцами, которые то ли не пожелали, то ли не смогли ему помешать.

— Что здесь происходит? — спросил потный и растрепанный Престимион, как только Септах Мелайн оказался рядом. — На пути сюда со мной случилось нечто вроде обморока — и с Гиялорисом тоже; мы оба потеряли способность соображать, а когда пришли в себя, коридор был полон людьми короналя, которые преградили мне дорогу, так что мне пришлось угрожать им всеми существующими карами…

— Посмотрите туда и вы увидите чудеса, — прервал его Септах Мелайн. Он взял Престимиона под руку и повернул лицом к залу, где на месте короналя сидел коронованный Корсибар, а рядом с ним на троне понтифекса — ошеломленный и растерянный Конфалюм.

— Что случилось? — удивленно спросил Престимион.

Корсибар поднялся с королевского трона.

— Божество произнесло свое слово, Престимион, — спокойно ответил он. — Пранкипин мертв, мой отец Конфалюм теперь понтифекс, а я… — он легким движением прикоснулся к обручу короны, — я…

— Нет! — взревел Гиялорис. — Это же измена! Измена! Этого не будет! — Вытянув перед собой руки с полусогнутыми пальцами, как будто собираясь тут же задушить Корсибара, он пригнул голову и, словно разъяренный бык, ринулся вперед, прямо на нацеленные ему в грудь алебарды передней цепи гвардейцев Корсибара.

— Назад, Гиялорис, — низким голосом строго приказал Престимион. И повторил резко: — Назад! Прочь от трона!

Гиялорис неохотно отступил.

Престимион, полностью сохраняя самообладание, поднял взгляд на Корсибара:

— Вы действительно объявили себя короналем?

— Корональ — я.

— А вас это устраивает, ваше величество? — чуть склонив голову, все тем же негромким голосом обратился Престимион к Конфалюму.

Губы Конфалюма шевельнулись, но не издали ни звука, он лишь поднял перед собой руки в скорбном бессильном жесте.

Теперь гнев Престимиона прорвался наружу.

— Что это значит, Корсибар? — воскликнул он. — Вы наложили на него какое-то заклятье? Он же превратился в куклу!

— Обращайтесь к нему теперь «лорд Корсибар», принц, — с бесстыдной усмешкой сделал ему замечание Фархольт.

Престимион на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки и улыбнулся, правда улыбка вышла очень натянутой.

— Что ж, пусть будет лорд Корсибар, — он снова говорил очень спокойно, лишь в его тоне угадывался затаенный сарказм. — Я угадал, лорд Корсибар?

— Я убью его! — вновь взревел Гиялорис. — Я разорву его на куски!

— Вы не сделаете ничего подобного, — жестко возразил Престимион. — Линия алебард качнулась в их сторону. Принц крепко взял Гиялориса за мощное запястье и удержал на месте. Септах Мелайн тоже подошел вплотную к Гиялорису и уперся в него плечом с другой стороны. Гиялорис трясся от ярости, словно скованный титан, но подчинился и остался на месте. — Нечто подобное видел во сне Свор, — негромко сказал Престимион, обращаясь теперь к Септаху Мелайну. — Я посмеялся над ним. Но теперь мы видим это сами.

— Боюсь, это вовсе не сон, — ответил Септах Мелайн. — А если и сон, то нам не удастся быстро пробудиться от него.

— Не удастся. И, похоже, здесь у нас сегодня нет друзей. Этот зал — неподходящее место для нас. — Престимион бросил взгляд на Корсибара. Мир перед глазами стремительно вращался, но он не позволил хаосу взять над собой верх и продолжал твердо стоять на ногах, обуздав все чувства, обуревавшие его в этот ужасный момент.

— В минуты великой потери и скорби, — почти не разжимая губ, обратился он к Корсибару, — я предпочел бы остаться наедине с собой. Прошу вашего милостивого согласия покинуть зал, ваше высочество.

— Согласие даруется.

— Уходим, — резко бросил Престимион ошарашенному и оцепеневшему от ярости Гиялорису. — Прочь отсюда, быстро! И вы тоже, Септах Мелайн. Идемте. Идемте. — И едва слышно добавил: — Пока у нас еще есть такая возможность. — Щелкнув пальцами, Престимион изобразил перед Корсибаром знак Горящей Звезды, правда сделал это настолько стремительно, что жест больше походил на пародию, чем на ритуальное приветствие. После этого он повернулся и быстро вышел из зала вместе со своими спутниками.

Часть вторая КНИГА ЛОРДА КОРСИБАРА

1

— Вы видели его лицо? — воскликнула Тизмет. Наступил изумительный, пьянящий час триумфа. — Оно было точь-в-точь как каменная глыба. Без всякого выражения и абсолютно серое. Лицо мертвеца. — Она расправила плечи, выпятила подбородок и насмешливо изобразила бесстрастный уход Престимиона из Тронного двора. При этом она довольно удачно имитировала глубокий тенор Престимиона: «Уходим! Септах Мелайн, Гиялорис! Прочь отсюда, быстро! Пока у нас еще есть такая возможность».

Зал содрогнулся от хохота. Тогда вперед вышел Фархольт. Он все еще с трудом двигался, так как после страшной схватки с Гиялорисом все тело покрывали болезненные синяки и ушибы, но не отказал себе в удовольствии пройтись перед всеми, тяжело волоча ноги и ссутулившись наподобие большой обезьяны с Гонгарских гор. Он колотил себя в грудь и рычал, подражая басу Гиялориса: «Я убью его! Я разорву его на куски!»

Сразу двое принялись передразнивать изящную походку Септаха Мелайна, забавно утрируя его кошачью гибкость и подчеркнутую точность движений.

— Довольно, — вдруг сказал Корсибар, хотя только что от души смеялся вместе со всеми. — Это дурной тон: издеваться над побежденным противником.

— Отлично сказано, мой лорд, — елейным тоном заметил граф Фаркванор. — Очень мудро, мой лорд.

А вслед за ним и другие принялись повторять: «Мудро сказано, мой лорд. Великие слова, мой лорд. Очень вовремя замечено, мой лорд».

Новоиспеченный корональ решил на время остаться в тех же роскошных апартаментах на имперском уровне Лабиринта, где бывший принц Корсибар жил с момента своего прибытия. Здесь лорд Корсибар впервые после обретения короны в тот же вечер собрал свой двор. Корональ поместился на импровизированном троне, а его ближайшие соратники окружили его, чтобы засвидетельствовать свое почтение и вассальную преданность.

Один за другим они выходили вперед, становились на колени и делали знак Горящей Звезды: первой его приветствовала леди Тизмет, затем вместе братья Фаркванор и Фархольт, потом Навигорн, Мандрикарн, Вента и множество других. Среди них был и Санибак-Тастимун, поскольку Корсибар был теперь короналем, правителем всех обитавших на Маджипуре народов; и су-сухирисов, и гэйрогов, и лиименов, и хьортов, и вруунов, и скандаров, и даже меняющих форму — метаморфов, укрывавшихся в глуши лесов Пиурифэйна.

— Мой лорд, — снова и снова повторяли они, с удовольствием смакуя звуки этого титулования, вставляя его через каждые два-три обращенные к Корсибару слова. — Мой лорд, мой лорд, мой лорд, мой лорд. — И новый корональ слушал их, любезно улыбался и кивал головой, принимая их присягу, точно так же, как — он видел это с младенческих лет — делал его отец. Корсибар был подготовлен к исполнению обязанностей короналя, возможно, лучше, чем кто-либо из занимавших трон до него, по крайней мере в вопросах протокола. Ведь всю свою жизнь он изучал правила поведения короналя, начав это занятие, еще сидя на коленях у отца.

— Известие о том, что здесь сегодня произошло, уже разослано повсюду, мой лорд, — сообщил граф Фаркванор, и глаза его сияли от радости победы. — Очень скоро об этом узнают в каждом городе, на всех континентах.

Он задержался в полупоклоне возле Корсибара, словно в ожидании награды. Корсибар знал, о чем думает сейчас Фаркванор: он рассчитывал получить должность Верховного канцлера, обеспечивающую наивысшее положение в Замке, ранг, следующий непосредственно за самим короналем. Вполне вероятно, что Корсибар так и поступит, когда придет время для назначений; но не сейчас, не так быстро. Не следует с такой поспешностью отказываться от приближенных советников прежнего короналя. Особенно тому, кто взошел на трон, нарушив многовековой обычай. В конце концов, его правление только-только начинается, и времени хватит на все.

Ведь новости о смене правительства еще не успели широко распространиться. Они лишь недавно вырвались за границы погрязшего в клаустрофобии Лабиринта и теперь подобно рекам огненной лавы из черного пепельного конуса вулкана безудержно растекаются по всему Маджипуру Конечно, они уже должны были достичь Замка, где бесчисленные чиновники административного аппарата короналя, несомненно, в изумлении глядели друг на друга и повторяли, как заклинание: «Корсибар? Да как же это может быть?» Достигли они, наверное, и Пятидесяти Городов Горы: Большого Морпина, окруженного гладкими как зеркало скалами с прорубленными в них желобами, по которым на канатах поднимают товары, и Норморка с его грандиозной каменной стеной, и Толингара, возле которого раскинулся удивительный парк лорда Хэвилбоува, и Казкаса, и Сипермита, и Фрэнгиора, и Халанкса, и Малдемара, родного города Престимиона, и всех остальных.

А потрясающие новости должны были лететь все дальше и дальше: по просторам Алханроэля, мимо плодородной долины Глэйдж, мимо бесчисленных свайных поселков, рассеявшихся по бескрайней серебряной глади озера Рогуаз, и дальше, до Байлемуны и Алаизора, Стойена и Синталмонда, и воздушных городов, уцепившихся за причудливые пики в горах Кетерона, и за золотые холмы Арвианды, и через море — до огромных городов Зимроэля, отдаленного западного континента, городов, которые казались обитателям Замка скорее мифическими, нежели реальными: Ни-мойи и Тил-омона, Пидруида и Пилиплока, Нарабаля и Кинтора, Сагамалинора и Дюлорна. И еще дальше — до выжженного яростным солнцем Сувраэля и до Острова Повелительницы Снов. Всюду. По всему свету.

— Могу ли я задать вопрос вашему величеству? — спросил Мандрикарн, в свою очередь приближаясь к Корсибару.

— Нет, нет, не «ваше величество», — прервал его Фаркванор, — а «ваше высочество». Обращение «ваше величество» применяется только к понтифексу.

— Сто тысяч извинений, — подчеркнуто церемонно произнес Мандрикарн, с недовольным видом выпрямляясь во весь рост. Широкоплечий, крепкий, пропорционально сложенный Мандрикарн внешне походил на самого Корсибара, и сейчас он с явным раздражением хмуро посмотрел сверху вниз на тощего маленького Фаркванора. Затем он снова повернулся к Корсибару: — Могу ли задать вашему высочеству вопрос?

— Ну конечно, Мандрикарн.

— Что мы будем делать с Играми?

— Мы, безусловно, продолжим их с того момента, на котором они прервались. Но сначала со всей роскошью и великолепием, на какие только способно это мрачное место, устроим похороны старику Пранкипину, а затем, полагаю, нечто вроде формальной церемонии коронации для моего отца и меня. А затем…

— Если вы позволите, мой лорд… — прервал его Мандрикарн.

И Фаркванор и Корсибар удивленного вскинули на него глаза: еще бы, ведь перебивать короналя на полуслове было просто немыслимо. Но Корсибар быстро улыбнулся, чтобы показать, что не считает это нарушением этикета. Все они совсем еще новички в таких делах, и слишком рано требовать от них строгого соблюдения протокола.

Корсибар знаком велел Мандрикарну продолжать.

— Мне пришло в голову, ваше высочество, что, возможно, разумнее было бы отказаться от проведения оставшейся части Игр и как можно скорее отправиться в Горный замок. Мы можем устроить сколько угодно игр, как только окажемся там. Мы не имеем ни малейшего представления о том, каким будет следующий ход Престимиона, мой лорд. Если он возвратится в Замок раньше нас и опротестует ваше право на трон…

— Вы думаете, что Престимион на это способен? — спросил Корсибар. — Я так не считаю. Он уважает закон, а согласно закону, я теперь корональ.

— И тем не менее, мой лорд, — возразил Мандрикарн, — я, конечно, полностью согласен с вашим мнением, мой лорд, но если он решит бросить вам вызов на том основании, что сын короналя не может наследовать трон своего отца…

— Это не закон, — резко прервал его Фаркванор. — Это всего лишь прецедент.

— Прецедент, который за семь тысяч лет обрел силу закона, — возразил Мандрикарн.

— Тут я согласен с Фаркванором и его высочеством, — вмешался Навигорн Гоикмарский. — Существует прецедент, согласно которому корональ выбирает и утверждает своего преемника. Престимион может доказывать, что элемент выбора со стороны лорда Конфалюма мог быть неверным, но утверждение состоялось: ведь Конфалюм охотно сел на трон рядом с коронованным лордом Корсибаром…

— Охотно? — переспросил Фаркванор.

— Хорошо, скажем, более или менее охотно. Но он не высказал никакого протеста по этому поводу и таким образом продемонстрировал признание лорда Корсибара.

После этих слов Навигорна в комнате началось перешептывание — не столько из-за их содержания, сколько из-за того, что он вообще их произнес, Темноволосый мускулистый Навигорн был силен и необыкновенно вынослив, славился как прекрасный охотник, но никогда прежде не демонстрировал особых способностей к абстрактным рассуждениям. Как, впрочем, и Мандрикарн. Корсибар прикрыл лицо ладонью, чтобы никто не заметил вызванную этим спором улыбку Неужели смена власти превратит его грубых и бесцеремонных товарищей по охоте в ученых законников?

— Однако, — свирепо сверкнув глазами из-под густых бровей, вступил в разговор Фархольт, — наше толкование закона и мнение Престимиона о нем могут и не совпасть. В этом я согласен с Мандрикарном: голосую за то, чтобы отменить оставшуюся часть Игр и лететь в Замок со всей возможной скоростью.

Корсибар взглянул на леди Тизмет.

— А ты что скажешь, сестра?

— Согласна, следует отменить Игры. У нас есть сейчас более важные задачи. Что касается Престимиона, то он не представляет для нас никакой опасности. Мы командуем армией. Мы управляем аппаратом правительства. Что он может предпринять против нас? Указать на вас, мой лорд, пальцем и сказать, что вы украли его корону? Корона никогда не принадлежала ему. А теперь она ваша. И все так и останется, мой лорд, независимо от того, что думает и чувствует по поводу сегодняшних событий Престимион.

— Я пошел бы даже на то, чтобы предложить ему пост в новом правительстве, — глубокомысленно произнес Фаркванор. — Во-первых, чтобы нейтрализовать его — уменьшить его возмущение — а во-вторых, чтобы гарантировать его лояльность.

— Почему бы не сделать его Верховным канцлером? — с невинным видом осведомился Мандрикарн, и все, за исключением Фаркванора, рассмеялись.

— Да, — сказал Корсибар, — тонкая мысль. Я пошлю за Престимионом через день-другой и попрошу его занять какой-нибудь пост в совете. Конечно, он достоин этого, и, если он не окажется слишком горд, чтобы принять предложение, мы получим возможность приглядывать за ним. Что касается Игр, то Тизмет права: мы не будем завершать их, по крайней мере здесь. Позднее, в замке, найдется время и для гонок колесниц, и для рыцарского турнира. Похороним Пранкипина, проведем церемонию возведения на престол нового понтифекса, завершим другие неотложные дела и отправимся на Гору. Все. Решено.

— А как насчет вашей матери, ваше высочество? — спросил Фаркванор.

— Моей матери? — Корсибар удивленно посмотрел на него. — А что случилось с моей матерью?

— Она теперь становится Хозяйкой Острова, мой лорд.

— Помилуй меня, Божество! — воскликнул Корсибар. — Это совершенно вылетело у меня из памяти! Мать короналя…

— Да, мать короналя, — подтвердил Фаркванор. — Если мать короналя жива, как это имеет место в данном случае, то мы снова встречаемся с требованием старинной традиции. Так что старая тетя Кунигарда наконец отправится на пенсию, а леди Роксивейл будет командовать всеми нами.

— Леди Роксивейл… — ошарашенно протянул Мандрикарн. — Хотел бы я знать, что она скажет, когда ей сообщат об этом!

— И у кого хватит смелости сообщить ей новость? — добавила Тизмет, с трудом сдерживая смех.

Леди Роксивейл никогда и не думала о том, чтобы стать Хозяйкой Острова Сна. Красивая, тщеславная и властная жена лорда Конфалюма покинула короналя вскоре после рождения близнецов и удалилась в свой роскошный сверкающий дворец, расположенный далеко на юге, на тропическом острове Шамбеттиран-тил. Даже в самых смелых мечтах она не воображала, что может войти в число властителей царства. И все же, согласно закону и традиции, пост Хозяйки действительно следует в первую очередь предложить ей…

— Что ж, — сказал Корсибар, — эту проблему мы можем обсудить и позже. Кто-нибудь, кто знает историю лучше, чем я, завтра сообщит нам, сколько времени можно отвести на замену Хозяйки Острова, а Кунигарда пусть продолжает посылать миру сны, пока мы не решим, что предпринять.

— Мой лорд, — не отставал Фаркванор, — вам необходимо также как можно быстрее разобраться с проблемой старших пэров.

— А что это за проблема? Мне кажется, Фаркванор, что вы очень уж быстро находите новые проблемы.

— Я хочу заручиться их лояльностью, ваше высочество. А для этого следует как минимум заверить их в вашей любви и подтвердить, что они сохранят свое положение.

— По крайней мере, в настоящее время, — уточнил Мандрикарн.

— Да, в настоящее время, — согласился Фаркванор. В его глазах внезапно вспыхнул алчный огонь. — Но было бы неосмотрительно с самого начала пробуждать в них настороженность. Мне кажется, что стоило бы в течение ближайшего часа пригласить вашего родственника герцога Олджеббина, мой лорд, а сразу же вслед за ним принцев Гонивола и Сирифорна и сообщить, что их роль в правительстве остается неизменной.

— Хорошо. Позаботьтесь об их приглашении сюда.

— И наконец…

В дверь постучали, и появился камердинер.

— Мой лорд, прокуратор Дантирия Самбайл просит разрешения войти.

Корсибар с беспокойством взглянул на Тизмет, затем на Фаркванора и увидел, что тот тоже нахмурился. Но оставить дверь перед носом влиятельного прокуратора закрытой он не мог.

— Пусть он войдет, — произнес Корсибар. Дантирия Самбайл был одет в те же великолепнейшие золоченые доспехи, в которых явился утром в Тронный двор, лишь шлем с зеленым плюмажем он сейчас держал в руке, что, возможно, было своего рода знаком почтительного отношения к новому королю. Тяжело ступая, выставив вперед, как таран, большую голову с короной курчавых оранжевых волос над веснушчатым краснощеким лицом, он вошел в комнату.

Он остановился прямо перед Корсибаром — Фаркванору и Мандрикарну пришлось немного посторониться — и довольно долго стоял лицом к лицу с новым короналем, разглядывая того, словно что-то взвешивая и прикидывая про себя, не как подданный перед королем, а как принц перед равным себе.

— Так, — сказал он наконец, — кажется, вы теперь действительно корональ.

— Не только кажется, но и соответствует истине, — ответил Корсибар, многозначительно глядя в пол прямо перед Дантирией Самбайлом.

Но прокуратор не понял этого безмолвного совета: преклонить колени и принести присягу.

— Интересно, что по этому поводу сказал бы ваш отец? — сказал он.

— Вы видели, что мой отец сидел рядом со мной в Тронном дворе. Это молчаливое признание.

— Ах, молчаливое…

— Признание, — раздраженно поправил Корсибар. Он, конечно, ожидал дерзости от Дантирии Самбайла, но тот превзошел все ожидания.

— Вы не разговаривали с ним после того, как покинули зал?

— Понтифекс удалился в свои покои. Я посещу его в должное время. В первые часы правления у меня много дел: нужно принимать решения, освобождать от исполняемых обязанностей…

— Я хорошо понимаю это, принц Корсибар.

— Я теперь корональ, прокуратор.

— Ах да, конечно. Я хотел сказать: «Лорд Корсибар».

После этих слов со всех сторон послышались вздохи облегчения. Могла ли такая уступка со стороны Дантирии Самбайла означать, что он не желает осложнений, связанных с признанием Корсибара? Во всяком случае, это был хороший признак.

Корсибар снова взглянул вниз, еще раз приглашая прокуратора встать на колени и принести присягу. Широкое, с грубыми чертами лицо Дантирии Самбайла медленно расплылось в кривой улыбке.

— Прошу вас избавить меня от необходимости становиться на колени. В таких доспехах это весьма нелегко. — И он быстрым небрежным движением изобразил отдаленное подобие знака Горящей Звезды.

— У вашего посещения есть какая-то конкретная цель, прокуратор? — саркастическим тоном поинтересовался Корсибар. — Или вы зашли только для того, чтобы формально приветствовать нового коронованного правителя?

— Есть.

— Тогда я жду, Дантирия Самбайл.

— Мой лорд, — сказал прокуратор, стараясь вложить хоть немного смирения в свой сухой тон, совершенно недопустимый при обращении к правителю планеты, — я предполагаю, что в Замке, как это обычно бывает в начале каждого нового царствования, скоро будут проводиться различные торжества в вашу честь.

— Видимо, да.

— Очень хорошо, мой лорд. Я прошу простить меня в том случае, если я не смогу присутствовать на них. Я мечтаю на некоторое время отбыть в свое поместье на Зимроэле.

Эти слова вызвали всеобщее изумление. Сразу же с разных сторон послышался сдавленный шепот, вздохи, присутствующие начали обмениваться многозначительными взглядами. Но Дантирия Самбайл после краткой паузы пустился в пространные объяснения — он-де ни в коей мере не желает показаться непочтительным, он измучился от ностальгии, его отсутствие получилось очень долгим, и он стремится отправиться в путь как можно быстрее:

— Вы же знаете, что я провел в Замке последние несколько лет, и мне кажется, что сейчас, в период смены правления, мне следует возвратиться в ту провинцию, за которую я несу ответственность, и постараться наилучшим образом выполнять там свои обязанности. Поэтому я покорнейше прошу вашего разрешения на отъезд, как только я приведу в порядок все мои дела в Замке.

— Вы можете поступить, как вам будет угодно, — сказал Корсибар.

— Позвольте мне сказать еще несколько слов. Я прошу, чтобы во время первого же вашего великого паломничества вы отвели по меньшей мере месяц для посещения моих владений в Ни-мойе, чтобы я мог познакомить вас с некоторыми из изумительных развлечений и удовольствий, которые щедро предлагает самый большой город младшего континента… — И, как будто только что вспомнил эти слова, Дантирия Самбайл добавил: — Мой лорд.

— Пройдет немало времени, прежде чем я получу возможность отправиться в великое паломничество, — ответил Корсибар.

— Мне, возможно, также придется достаточно долго оставаться в Ни-мойе, мой лорд.

— Ну что ж, — сказал Корсибар. — Когда я буду готов к поездке, то заблаговременно предупрежу вас, чтобы вы могли оказать мне гостеприимство.

— Я буду ждать вас… мой лорд.

Дантирия Самбайл снова улыбнулся своей неприятной улыбкой, поклонился, не сделав попытки согнуть хотя бы одно колено, не без грации взмахнул перед собой роскошным шлемом, скользнув перьями по полу, и величественной походкой направился к двери. Его металлические башмаки громко стучали.

— Да хоть бы он остался в Ни-мойе на сто лет! — воскликнула Тизмет, когда прокуратор вышел. — Кому он вообще нужен в замке? Не понимаю, почему он постоянно гостил у отца!

— Я думаю, что было бы лучше устроить так, чтобы он находился под рукой и я мог наблюдав за ним, — ответил Корсибар. — Возможно, отец как раз имел в виду нечто в этом роде. Но, полагаю, он отправится туда, куда захочет. — Он помотал головой, пытаясь избавиться от возникшей ни с того, ни с сего где-то за глазами непонятной пульсации; на короналя обрушилась неожиданная усталость. Прокуратор был очень утомительным человеком. Переносить его дерзости, не выказывая при этом гнева, всегда удавалось с большим трудом. — Престимион… Дантирия Самбайл… и, конечно, еще кое-кто наподобие их… Похоже, придется постоянно следить за всеми. Необходима вечная бдительность. Я теперь понимаю, что впереди меня ждет больше трудностей, чем казалось сначала. — Резким нетерпеливым жестом он указал на высокую бутыль с вином, стоявшую на столе за спиной Навигорна: — Налейте-ка мне! И побыстрее! — Сделав несколько жадных глотков, он сказал негромко, чтобы слышала одна Тизмет: — Сестра, мне кажется, что я сижу на спине дикого зверя и должен удержаться на ней до конца своей жизни, в противном случае он пожрет меня.

— Ты что, жалеешь о том, что сделал?

— Нет, ни на долю секунды!

Но, вероятно, ей показалось, что в голосе Корсибара недостает уверенности, а потому она склонилась и, почти касаясь губами его уха, прошептала:

— Вспомни, что все это было предсказано. — А затем, найдя взглядом непроницаемые лица Санибак-Тастимуна, одиноко стоявшего возле дальней стены комнаты, добавила: — Это твое предназначение, брат.

— Да, мое предназначение, — Корсибар ожидал, что на него нахлынет горячая волна душевного подъема, которую это слово порождало в нем на протяжении последних дней, но на сей раз этого не случилось, и он снова поднял бокал. Еще один глоток молодого пенного вина согрел его и несколько отогнал внезапно овладевшую им усталость. Он ощутил тот прилив возбуждения, который тщетно искал в себе несколько секунд тому назад. «Мое предназначение». Да. И этому должно быть подчинено все остальное. Все. Все!

2

— Несмотря на все перемены, лорду Конфалюму, по крайней мере, разрешили пока что остаться в тех же апартаментах, которые он занимал, будучи короналем. Но признаки внезапной метаморфозы, случившейся в правительстве Маджипура, Престимион заметил уже в вестибюле. Огромные скандары, охранявшие покои короналя, все так же находились на страже, но теперь на них были надеты нелепые крошечные полумаски — отличительный знак служителей понтифекса. Возле покоев Конфалюма толпились также с полдюжины чиновников понтифексата.

Один из них, гэйрог с переливающейся чешуей, также с маской на лице, смерил посетителя надменным взглядом.

— Вы утверждаете, что его величество назначил вам прием?

— Я принц Престимион Малдемарский. Сложилось критическое положение.

Понтифекс дал согласие встретиться со мной в этот час.

— Понтифекс сообщил, что очень утомлен и желает, чтобы список его посетителей был сокращен.

— Вы сократите его после того, как я увижу понтифекса, — сказал Престимион. — Вы знаете, кто я? Вы знаете, что случилось здесь сегодня? Ну же, идите! Сообщите его величеству, что принц Престимион ожидает встречи с ним!

Прислужники понтифекса принялись вполголоса совещаться между собой. Затем, через изрядное время, гэйрог и еще одна фигура с маской на лице исчезли за дверью, где, вероятно, произошло еще одно столь же продолжительное совещание. Наконец оба вернулись.

— Понтифекс примет вас, — заявил гэйрог. — Вам отведено десять минут.

Большая дверь, на которой сверкали уже устаревшие монограммы «ЛКК», открылась внутрь, и Престимион перешагнул порог.

Конфалюм в глубоком унынии сидел за своим столом из симбаджиндера, опершись на него локтями и мрачно подпирая кулаками голову. Весь стол был завален его странными колдовскими инструментами, но они лежали в хаотическом беспорядке, а некоторые даже были опрокинуты, листы с записями скомканы.

Новый понтифекс очень медленно поднял взгляд на вошедшего. Его глаза, окаймленные влажными ресницами, были красны, он не более чем на секунду встретился взглядом с Престимионом и снова уставился в стол.

— Ваше величество… — холодным голосом сказал Престимион, делая положенный по этикету жест.

— Мое… величество, да… — слабым голосом откликнулся Конфалюм.

Он являл собой не более чем тень себя прежнего. На его лице были написаны уныние и слабость, растерянность и отчаяние. Несчастный жалкий человек, император целого мира, который не мог совладать с собственным сыном.

— Ну? — резко бросил Престимион. Он старался превозмочь себя, сдержать гнев, владевший им, и боль. Внезапная невообразимая потеря всего, к чему он шел, ударила по нему словно клинком. Но сейчас он лишь начал постигать всю глубину случившегося и знал, что впереди его ждет худшее. Потом станет гораздо больнее. — Вы действительно собираетесь сохранить это смехотворное положение?

— Пожалуйста, Престимион…

— Пожалуйста? Пожалуйста?!! Ваш собственный сын незаконно украл корону у меня, у всех нас, а вы говорите мне: «Пожалуйста, Престимион»! Неужели вам больше нечего сказать?

— Здесь должен быть главный спикер, его зовут Кай Канамат; я еще не назначил своего. — Голос Конфалюма был тонким, слабым и хрипловатым, а порой срывался до неслышного шепота. — Понтифексу не полагается лично разговаривать с подданными, вы же это знаете. Вопросы должны быть адресованы главному спикеру, который докладывает понтифексу…

— Мне это известно, — прервал его Престимион. — Оставим это на потом. Если вы настоящий понтифекс, Конфалюм, то что вы собираетесь предпринять по поводу узурпации короны?

— Узурпации…

— А вам известно более подходящее название для того, что произошло?

— Престимион… пожалуйста…

Престимион посмотрел ему в лицо.

— Вы плачете, ваше величество?

— Пожалуйста… Пожалуйста…

— Корсибар уже виделся с вами после того, как провозгласил себя короналем?

— Он придет позже, — хрипло ответил Конфалюм. — Он занят… назначения… встречи… декреты…

— Значит, вы намерены покорно снести все это?

Конфалюм не ответил. Он, не глядя, взял со стола какое-то колдовское приспособление, устройство из серебряных проволок, соединенных золотыми колечками, и принялся бездумно, как ребенок, крутить его в руках.

— Вам было заранее известно о том, что намеревается сделать Корсибар? — не отступал Престимион.

— Нет. Абсолютно ничего.

— Получается, что все произошло неожиданно? Вы находились рядом с ним и спокойно стояли, позволив ему забрать корону с вашей головы и надеть ее на свою, и при этом не произнесли ни слова протеста? Так это происходило?

— Не с моей головы. Она лежала на подушке. В какой-то момент у меня вдруг неожиданно закружилась голова, в глазах потемнело… А когда я пришел в себя, он уже держал корону в руках. Я ничего не знал заранее, ничего, Престимион. Я был удивлен не меньше остальных. Нет, даже больше. А затем все было кончено. Он получил корону. Он занял место короналя. А зал наполнился его солдатами.

— Септах Мелайн рассказал, что у него тоже закружилась голова. И у меня, еще в коридоре. Здесь не обошлось без колдовства, вы же не станете это отрицать? — Престимион в недоумении нервно расхаживал взад-вперед по комнате. — Клянусь Божеством, я никогда не верил в то, что колдовство существует на самом деле, а теперь объясняю им успех переворота! Но что еще могло так подействовать, как не какое-то заклинание его двухголового мага, погрузившее всех нас в ступор на то время, пока гвардейцы Корсибара врывались в зал, а он сам воровал корону? Такие вещи невозможны, я знаю. Но что может быть более невозможным, чем похищение трона? И вот! Это случилось! — Он остановился перед бывшим короналем, уперся кулаками в стол и, непримиримо глядя в глаза Конфалюму, яростно прошипел: — Вы теперь понтифекс Маджипура. У вас есть власть, позволяющая одним-единственным словом положить конец этому чудовищному преступлению.

— У меня, Престимион?

— Кто посмеет не повиноваться вам? Вы — понтифекс! Осудите захват трона Корсибаром; прикажите императорской охране забрать у него корону, объявите меня законным короналем. А все остальное предоставьте мне.

— А что вы станете делать, Престимион?

— Восстановлю порядок. Устраню заговорщиков от власти и полностью отменю все решения, которые они, возможно, уже приняли. Верну Маджипуру мир и покой.

— На его стороне армия, — заметил Конфалюм.

— Вероятно, только личная гвардия короналя. Вовсе не обязательно вся армия и, возможно, даже не вся гвардия. Ведь не может быть, чтобы ваши собственные гвардейцы, которые были полностью преданы вам еще сегодня утром, теперь откажутся повиноваться вашим приказам.

— Они любят Корсибара.

— Все мы любим Корсибара, — ехидно ответил Престимион. — Но в нашем мире существует власть закона и порядка! Никто не может объявить себя короналем, равно как и допустить, чтобы это сделал кто-то другой! Вы забыли, Конфалюм, что понтифекс — верховный монарх, что у понтифекса, как и у короналя, тоже есть гвардия и эта гвардия находится в его полном распоряжении?

— Нет, я это помню, — сказал Конфалюм.

— Тогда отдайте им приказ! Пошлите их против узурпатора!

Конфалюм оторвал взгляд от стола, обратил его на Престимиона и долго, не произнося ни слова, смотрел ему прямо в лицо. Когда он наконец заговорил, голос звучал уныло и мертвенно:

— Престимион, в таком случае состоится кровопролитнейшая из войн.

— Вы так считаете?

— Я провел совещание со своими личными магами, — сообщил Конфалюм. — Они утверждают, что сопротивление будет жестоким, что, если силой отобрать у Корсибара то, что он захватил, он сам прибегнет к силе, чтобы вернуть себе добычу. Все предзнаменования, которые они увидели, — все до одного — дурные. Пощадите меня, Престимион!

— Пощадить? — переспросил тот в изумлении.

Но тут же ему все стало ясно. Было наивностью, даже безумием думать, что тот Конфалюм, который сейчас сидел, сгорбившись, перед ним, имел нечто общее, кроме разве что имени, с великим лордом Конфалюмом, на протяжении последних сорока лет полновластно и твердо управлявшим Маджипуром. Прежний Конфалюм погиб в момент невероятной измены собственного сына. Жалкий сломленный старик за столом — полумертвец, пустая скорлупа — действительно носил звание понтифекса Маджипура, но в нем не осталось никакой силы, вообще никакой. Он разрушился изнутри, как величественное здание с древесиной, источенной сухой гнилью, которое со стороны все еще кажется крепким и прекрасным. Знаменитая энергия и жизненная стойкость полностью покинули его.

Престимион понял: Конфалюм считал, что гражданская война могла, возможно, оказаться единственным способом закрыть ту зияющую пропасть, которая из-за дерзости Корсибара — его безумной выходки — разверзлась в содружестве рас и народов, населявших планету. Но ценой восстановления порядка почти наверняка окажется смерть его единственного сына. И Конфалюм не мог заставить себя пойти на это.

А следовательно… А следовательно…

— Значит, вы советуете мне добровольно смириться с этим преступным деянием, склониться перед Корсибаром и признать его королем?

— У меня нет иного выбора, Престимион.

— Короналем должен был стать я, а не Корсибар.

— Об этом никогда официально не сообщалось.

— Вы отрицаете, что таково было ваше намерение?

— Нет-нет, — Конфалюм отвел глаза от горящего взгляда Престимиона, — короналем должны были стать вы.

— Но вместо меня им стал Корсибар.

— Да. Да, Корсибар. Вы были лучшим кандидатом, Престимион. Но что я могу поделать? Я благословляю вас, мой мальчик. И только. Все уже свершилось. Власть теперь принадлежит Корсибару.

— Престимион, неужели вы позволите им выставить себя на позор, сделать из вас всеобщее посмешище? — задыхаясь от ярости, вопрошал Гиялорис, когда через некоторое время сторонники Престимиона собрались в его апартаментах. — Нет, перенести это невозможно! Если бы вы не остановили меня, я скинул бы его оттуда, где он расселся, с места короналя в Тронном дворе, сорвал бы корону с его головы и возложил ее на вас.

— Сколько их там было против нас троих, безоружных? — устало спросил Престимион.

— Расскажите-ка еще раз о планах нового понтифекса — что он намеревается предпринять в связи с этими событиями? — попросил Свор.

— Он намеревается не предпринимать ничего. Он решил спрятаться здесь, в Лабиринте, и позволить Корсибару идти своим путем.

— Как вы думаете, он был причастен к заговору? — спросил Септах Мелайн.

— Нет, — отрезал Престимион, энергично покачав головой. — Вне всякого сомнения, Конфалюм не знал ничего. Это оказалось для него такой же неожиданностью, как и для вас или меня. И это полностью сокрушило его. Присмотритесь к его лицу при случае: он сломленный человек. Я видел там лишь руины Конфалюма.

— Тем не менее ему принадлежит наивысшая власть в этом мире. Мы должны привлечь его на свою сторону, — сказал Септах Мелайн, легко положив ладонь на руку Престимиона. — Это немыслимый произвол! Мы не смеем допустить, чтобы он сошел им с рук! — Обычная холодная безмятежность его взгляда внезапно сменилась тяжелым голубовато-стальным металлом, сверкающим огнем ярости, на бледной коже острых скул, словно маяки, загорелись два пламенно-красных пятна, а привычное для всех выражение высокомерно-презрительного удивления уступило место гневу. — Мы пойдем к нему, Престимион, вы и я, взглянем ему в лицо и доходчиво объясним ему, что он должен немедленно…

— Нет, мой друг, — прервал его Престимион, — нет. Не говорите со мной о том, чтобы взглянуть в лицо понтифексу и объяснить ему, что он должен или не должен делать. Это кощунство. К тому же это совершенно бесполезно.

— Так, значит, Корсибар будет короналем?! — воскликнул Септах Мелайн, воздев руки к потолку.

— А мы благовоспитанно встанем перед ним на колени? — подхватил Гиялорис. — Да, лорд Корсибар. Нет, лорд Корсибар. Не позволите ли мне облизать ваши башмаки, лорд Корсибар? — Он хлопнул в ладоши с такой силой, что от этого звука, казалось, мог пробудиться и покойный Пранкипин. — Нет, Престимион! Я не пойду на это!

— И что вы в таком случае будете делать?

— Ну… Ну…

Гиялорис умолк и с озадаченным видом уставился в стену, беззвучно шевеля губами. Но вдруг его лицо прояснилось, и он повернулся к остальным.

— Я вызову его на борцовский поединок! Да! Вот именно! Как мужчина мужчину, а ставка — трон Маджипура! До трех падений, а Олджеббин, Сирифорн и Гонивол будут судьями, и…

— Да уж, — с нескрываемым отвращением прокомментировал Свор, — это, конечно, лучшее из возможных решений.

— А вы можете предложить что-то лучше? — Гиялорис требовательно взглянул на маленького человечка.

— Для начала покинуть Лабиринт, и как можно скорее.

— Вы всегда были трусом, Свор.

— Осторожным, мой друг. — Свор холодно улыбнулся. — Существует большая разница между трусостью и благоразумием. Хотя откуда вам знать — ведь у вас нет ни того, ни другого качества. До Корсибара рано или поздно дойдет, что в его интересах избавиться от нас, поскольку само существование Престимиона ставит под сомнение его право на трон. А что лучше подходит для нашего исчезновения, чем этот темный и таинственный Лабиринт с его бесчисленными уровнями, в которых никто не разбирается толком. И если нас под покровом ночи сцапают и отведут куда-нибудь в катакомбы, что за залом Ветров, чтобы там, допустим, перерезать нам глотки, или спокойненько опустят физиономиями вниз в черное озеро двора Колонн, то пройдет немало времени, прежде чем наши тела кто-нибудь обнаружит.

— И вы считаете, что Корсибар может одобрить такой омерзительный поступок? — спросил Престимион. — Клянусь Божеством, Свор, у вас очень дурное мнение о человеческой душе!

— Мне довелось много путешествовать и кое-что повидать.

— И поэтому вы полагаете, что Корсибар приемлет убийство как средство для достижения своих целей?

— Допустим, что, несмотря на бесстыдный захват короны, Корсибар действительно может быть в остальных вопросах таким благородным, каким вам хочется его видеть, — холодно ответил Свор. — Но среди его сторонников есть и люди, не обладающие этими добродетелями. Я говорю, в частности, о графе Фаркваноре. Позволю себе также напомнить вам о маге су-сухирисе, который толкует для принца предзнаменования и ворожит ему. Его хорошенькая сестричка, думаю, тоже оказывает на него весьма недоброе влияние. Корсибар кажется с виду невероятно сильным и величественным, но мы-то знаем, что ему присуща некоторая легковесность, и требуется всего лишь легкое дуновение нежного вечернего бриза, чтобы он повернул в противоположную сторону. Те же самые люди, которые подтолкнули его к захвату трона, могут с не меньшим успехом убедить его в необходимости избавиться от нас.

— Это вполне возможно, — согласно кивнул Престимион. Он умолк и несколько секунд лишь сжимал и разжимал кулаки. — Вы предупреждали меня об опасности, Свор, а я велел вам заткнуться, когда вы рассказали мне свой предостерегающий сон о том, как мертвый Пранкипин взял корону у Конфалюма и возложил ее на голову Корсибару. Я презрительно отверг ваше предупреждение и поплатился за это великой ценой. Впредь буду внимательнее прислушиваться к вам. Согласен: здесь мы находимся в большой опасности. — Он повернулся к остальным своим столь немногочисленным друзьям. — Я согласен с герцогом Свором. Мы уедем настолько быстро, насколько позволят приличия, буквально в тот же момент, когда тело старого понтифекса предадут земле.

— И куда, по вашему мнению, нам следует направиться? — обратился Септах Мелайн к Свору.

— У нас есть дома на Замковой горе, — ответил герцог. — Именно там, мне кажется, стоит пока укрыться и исподволь выяснить, насколько сильной и глубокой поддержкой пользуется Корсибар в самом Замке. А потом тонко, не привлекая к себе внимания, провести переговоры относительно альянса с теми или другими знатными властителями. До поры до времени будем притворяться, что смирились со случившимся, и беспрекословно сгибать колени перед Корсибаром всякий раз, когда от нас этого потребуют.

— А как быть с риском ночного убийства? — спросил Септах Мелайн.

— Там, в замке, эта опасность будет значительно меньше. Такую штуку куда легче сыграть в Лабиринте, чем там, где солнце ярко освещает все наши дела. К тому же там рядом с нами будет гораздо больше друзей, И со временем мы, вероятно, найдем возможность…

— Со временем! — крикнул, прервав его, Гиялорис. — Время! Время! Время! Как долго, по вашему мнению, мы сможем просуществовать там в таком состоянии? Какая у нас там может быть жизнь — день за днем, месяц за месяцем во власти Корсибара? Вы можете сгибать свои колени перед ним, если вам так хочется, Свор, но мои сделаны из более твердого материала! Нет уж, давайте я сейчас пойду к нему и сотру его в порошок, где бы он ни был, пусть даже меня убьют на месте. Зато Маджипур получит своего настоящего короналя.

— Успокойтесь, — сказал Престимион. — Лучше дослушайте Свора до конца.

— Если мы будем находиться в Замке, то, вероятно, в должное время найдем возможность, — продолжал Свор спокойно, как будто его и не прерывали, — собрать достаточно сторонников, а затем одним быстрым неожиданным ударом свергнуть Корсибара. Застанем его врасплох, когда он будет считать нас вполне лояльными подданными, точно так же, как он огорошил нас сегодня.

— Ага! — с усмешкой воскликнул Септах Мелайн. — Вы верны себе, Свор! Мы можем всегда рассчитывать на вас, когда возникнет необходимость в предательстве, столь дорогом вашему сердцу.

— Ну что ж, — все так же невозмутимо отозвался Свор, — если то, что я предлагаю, кажется вам недостойным, давайте станем приличными законопослушными гражданами и будем ежедневно унижаться и смиренно благодарить Корсибара за то, что он дозволил нам прожить еще один день, а потом еще один. Или, наоборот, позволим смелому и могучему Гиялорису прямо сейчас пойти к нему — то ли для того, чтобы стереть его в порошок и заплатить за это удовольствие своей жизнью, как он только что предложил, то ли для того, чтобы, как он предлагал немного раньше, вызвать его на борьбу, а в качестве приза потребовать трон.

— Ах, вы совершенно превратно истолковали мои слова, Свор, — сказал Септах Мелайн. — Я целиком и полностью согласен с вами и голосую за предательство. Причем чем чернее оно будет, тем лучше. Мы со всей возможной поспешностью покидаем Лабиринт, мы со всеми возможными удобствами ведем жизнь на Замковой горе, мы со всем возможным терпением выжидаем своего часа, а потом мы со всей возможной силой наносим удар. Что вы скажете по этому поводу, Престимион?

— Да, мы уедем отсюда, — откликнулся Престимион, который последние несколько минут, судя по всему, пребывал в царстве своих собственных мыслей, где провозглашение и низвержение королей не имели никакого значения, где в безмятежности родовых малдемарских владений он жил счастливо, мирно и плодотворно — как принц и, возможно, как муж, а когда-нибудь и как отец. — Мы поспешим уехать, не дожидаясь, пока нашим жизням станет угрожать реальная опасность, если, конечно, удастся успеть. На пути к Замку мы постараемся выяснить настроения и желания людей и тогда решим, есть ли какая-то возможность занять то высокое положение, которое, как считалось, было предназначено для нас. — Он резким движением сунул руки в карманы туники и обвел всех троих взглядом, чтобы убедиться в их согласии, Внезапно лицо его приняло удивленное выражение. — Что это у меня в кармане? — пробормотал он. Пальцы правой руки наткнулись на какой-то небольшой гладкий предмет, Он достал находку. Это был маленький амулет из полированного зеленого камня, который волшебник вруун Талнап Зелифор дал ему в тот день перед самым началом Игр, — теперь казалось, что он был так давно — когда он явился к Престимиону, чтобы предупредить его о надвигающемся бедствии. — Я забыл, как эта штука называется. Это волшебная вещь. Подарок от Талнапа Зелифора.

— Коримбор, — ответил Свор. — Говорят, что он способствует избавлению от серьезных неприятностей.

— Да, действительно. Теперь я вспомнил. Вруун сказал: «Нацепите его на цепочку и носите на шее, а когда будет нужно, погладьте его пальцем, и он поможет вам». — Престимион мрачно покачал головой. — Талнап Зелифор! Вот еще один из тех, кто предвидел приближающиеся бедствия, а я не пожелал прислушаться к его словам. Ах, эти видения! Ах, это колдовство! И я не пожелал прислушаться.

— Кровь на луне, вот что он видел, — напомнил Гиялорис — Вы помните? Предзнаменование войны. Тайный враг, который должен проявиться и начать с вами борьбу за Замок. Я сказал вам, что тайный враг — Корсибар. Помните, Престимион? Я сказал это сразу же, как только за врууном закрылась дверь.

— И к вам я тоже не пожелал прислушаться, — сказал Престимион. — Насколько же слеп я был! И насколько ясным все это кажется мне теперь, когда уже слишком поздно. Хотя задним числом все становятся умнее, не так ли? — Он несколько секунд подержал гладкий камушек на ладони, слегка прикоснулся кончиком пальца к мельчайшим строчкам рун, выгравированных на его лицевой стороне, а затем перебросил Септаху Мелайну, который ловко поймал его. — У вас в коллекции безделушек много всяких красивых золотых цепочек, господин мой Септах Мелайн. Прошу вас, уделите мне одну для этого коримбора. С этого момента я буду носить его на груди, как советовал Талнап Зелифор. Кто знает? Может быть, в этих еле различимых строчках заклинаний и впрямь есть какая-то сила. Ну и, конечно, я нуждаюсь теперь в любой помощи, которую только смогу получить. Уж в этом-то нет никаких сомнений. — Престимион рассмеялся. — Давайте приготовимся к отъезду из Лабиринта. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше.

3

Путь из Лабиринта начинался с продолжительной поездки по запутанной дороге через множество уровней подземного города. Вообще-то имелся особый короткий путь к поверхности, отнимавший совсем немного времени, но он предназначался исключительно для властителей царства, а Престимион (хотя еще совсем недавно он был уверен, что выедет именно по этой дороге) возвращался домой в своем прежнем звании — всего лишь как один из многочисленных принцев, принадлежащих к знати Замка. Поэтому ему вместе с тремя друзьями и всеми их компаньонами, помощниками и носильщиками, прибывшими сюда из Замка, пришлось немыслимо долго — уровень за уровнем, виток за витком — тащиться вверх. Этот казавшийся бесконечным путь требовал долгих часов даже несмотря на то, что они передвигались в парящих экипажах. Из императорского сектора, где они провели не одну неделю, путешественники поднимались по узким, вьющимся спиралью проходам, минуя множество удивительных, покрытых пылью и плесенью диковин Лабиринта: двор Шаров и Дом Записей, где на огромном сияющем экране были начертаны имена всех короналей и понтифексов Маджипура за тринадцать тысяч лет его зарегистрированной истории, площадь Масок и двор Пирамид, зал Ветров и озеро Снов… Все дальше и дальше вверх, в густо населенные ярусы подземной столицы, где обитало множество бледных и плохо одетых людей простого звания. И наконец, за пределы Лабиринта, в мир солнца и воздуха, дождя и ветра, деревьев и птиц, рек и холмов.

— Надеюсь, пройдет немало времени, — с сердцем сказал Гиялорис, — прежде чем мы снова увидим это тоскливое место!

— Мы с удовольствием вернемся сюда, когда Престимион станет понтифексом, — весело ответил Септах Мелайн, хлопнув его по плечу. — Но к тому времени мы все уже будем стариками с длинными седыми бородами!

— Понтифексом! — фыркнул Престимион. — Дайте мне хоть немного побыть короналем, если, конечно, удастся. Позвольте напомнить, что потребуется устранить одно небольшое препятствие, прежде чем вы отправите меня занимать следующий трон!

— О да, Престимион, вы правы, всему свое время, — отозвался Септах Мелайн. — Сначала корональ, а только потом понтифекс! — И все громко рассмеялись. Но причиной смеха послужило скорее облегчение от того, что они выбрались из Лабиринта, нежели какое-то иное чувство. Едва ли у них сейчас имелись иные основания для радости. В душах царила пустота, а грядущее было скрыто темной пеленой неуверенности. Да, незадолго до того, как они покинули Лабиринт, Корсибар сделал неожиданное заявление — он сообщил о том, что, как только вернется в Замок, предложит Престимиону место в новом правительстве. Но кто мог сказать, насколько искренним было это обещание и во что оно выльется, как только зыбкость переходного периода сменится упрочением новой власти?

Они вышли в самые северные из семи ворот Лабиринта, известные как врата Вод, неподалеку от которых протекала река Глэйдж, спускавшаяся с отдаленных предгорий Замковой горы. Обычно северным путем из Лабиринта в Замок добирались на речном судне по нижнему течению Глэйдж до озера Рогуаз и далее от противоположной стороны Рогуаза по верхнему течению Глэйдж до того места, где из-за резкого повышения уровня местности река теряла судоходность. Там следовало пересаживаться в парящие экипажи и переправляться через круто поднимающиеся вверх предгорья к городам, расположенным высоко на склонах великой Горы.

Глэйдж была быстрой и полноводной рекой, но в той своей части, которая соединяла озеро Рогуаз с расположенным к югу от него Лабиринтом, она представляла собой скорее не реку, а ничем не примечательный и абсолютно безопасный канал. Русло давным-давно, еще в незапамятные времена лорда Баласа и понтифекса Крифона, было спрямлено, а берега забраны высокими валами, реку зарегулировали плотинами и шлюзами, благодаря которым течение стало плавным и можно было не опасаться, что неожиданные зимние наводнения преодолеют дамбы, защищавшие Лабиринт. Поэтому первая часть их поездки оказалась очень спокойной; сонное, лишенное всяких приключений плавание на нанятом судне, в то время как по обе стороны широко простиралась абсолютно плоская, возделанная под сельскохозяйственные угодья равнина — долина в нижнем течении Глэйдж.

Лето было в разгаре, и золотисто-зеленое солнце Маджипура поднималось в зенит, сверкающими лучами озаряя всю землю. Пребывая в подземелье, они уже почти забыли о смене времен года. Они спустились в Лабиринт поздней весной — в умеренном климате внутренней части центрального Алханроэля это было время цветения. Ну а сейчас на долину обрушилась жара середины лета.

Далеко на западе солнце безжалостным пламенным глазом взирало на лежавшие в сухой бесплодной пустыне руины Велализиера, выстроенной в древнейшие времена из камня столицы метаморфов, а на юге, на сыром и жарком Аруачозианском побережье, где воды Глэйдж наконец встречались с морем, воздух был густым от влажности, почти ощутимой на ощупь.

Ну а здесь дни были солнечными и теплыми, но климат был далек от крайностей. Людям, которые столько времени провели, как в тюрьме, в безрадостных искусственных глубинах Лабиринта, доставляло неизъяснимое наслаждение чувствовать прикосновение солнечного света к щекам, вдыхать пришедший с южным бризом сладкий воздух, пропитанный ароматами бесчисленных цветов далеких прибрежных джунглей. Или, лежа неподвижно, обозревать огромный прозрачный купол неба и в восхищении наблюдать за парящими иераксами, огромными свободолюбивыми птицами, достигающими в полете высочайших слоев атмосферы. Размах их крыльев был вдвое больше роста высокого мужчины. Время от времени птицы поворачивались так, что в свете солнца можно было различить нежно-розовую окраску нижней стороны их тел.

Путешественники постоянно смотрели на север, стремясь увидеть на горизонте очертания Замковой горы. Но это было пока что лишь мечтой. Замковая гора вздымалась в небо на тридцать миль, пронзала атмосферу и соприкасалась с иной империей — с космосом — но, даже несмотря на колоссальную величину, разглядеть ее с такого расстояния было невозможно.

— Ну как, вы ее разглядели? — то и дело спрашивал Гиялорис (он был не так хорошо образован, как другие его спутники, и слабо представлял себе устройство мира).

А Септах Мелайн, которого мало что могло надолго вывести из игривого настроения, отвечал ему:

— Мне кажется, это может быть вон то темно-серое пятно справа.

— Это облако, Септах Мелайн, — тут же откликался Свор, — всего лишь облако! Вы же сами прекрасно это знаете.

— Но если Гора такая высокая, — недоумевал Гиялорис, — почему же ее не видно из любого места на Маджипуре?

— Гиялорис, мир выглядит вот так, — вмешался в разговор Престимион, пальцами обеих рук сложив в воздухе сферу — А это, — он развел руки в стороны, — та часть мира, которую вы в состоянии увидеть. Говорят, что этот мир больше всех остальных, на которых обитают люди. Говорят также, что окружность Маджипура в десять раз больше, чем окружность Старой Земли, с которой много сотен веков тому назад прибыли наши предки.

— А я слышал, что даже еще больше. Мне говорили, что в двенадцать или четырнадцать раз больше Земли, — вставил Свор.

— В десять раз, в двенадцать или в четырнадцать — это не имеет практически никакого значения, — сказал Престимион. — Как бы то ни было, это огромный мир, Гиялорис, и когда мы передвигаемся по нему, он изгибается — вот так — он снова сложил пальцами сферу, — и мы не в состоянии видеть вещи, находящиеся на большом расстоянии от нас, потому что кривизна очень велика, и все, что удалено, прячется за нею. Даже Гора.

— Я не вижу никакой кривизны, — надулся Гиялорис. — Смотрите сами: мы плывем по Глэйдж, и все вокруг нас плоское, как доска. И всю дорогу мы не ехали ни по каким кривым, так же как и кто-либо из тех, кого я видел по пути.

— Но вы согласны, что вершина Замковой горы поднимается выше, чем мы сейчас? — спросил Септах Мелайн.

— Зачем спрашивать. Вы же сами знаете, что вершина Замковой горы выше вообще всего на свете.

— Конечно, — согласился Септах Мелайн, — но в таком случае ясно, что мир должен изгибаться от того места, где мы находимся, к Замковой горе, потому что Гора высока, а мы малы. Кстати, именно поэтому река течет только в одном направлении: вниз, с Горы к Лабиринту и дальше, к Аруачозии, и никогда от Аруачозии в сторону Горы; ведь вода не может течь на подъем. Но изгиб очень плавный, так как мир чрезвычайно велик, и дуга должна идти так, так и так, — он провел рукой в воздухе, — очень постепенно. Поэтому земля, сколько видит глаз, кажется нам плоской, хотя на самом деле она всегда слегка изгибается. На протяжении многих и многих миль, изгиб увеличивается. Поэтому мы не можем разглядеть Гору на таком большом расстоянии; она находится за много тысяч миль от нас и скрыта за выпученным животом земли. Я правильно объясняю, Престимион?

— Очень изящно и точно, — отозвался тот, — точно так же, как делаете все остальное.

— И когда же мы, в таком случае, увидим Замковую гору? — сварливым тоном спросил Гиялорис, с мрачным видом выслушав все объяснение.

— Когда продвинемся по дуге ближе к дому; наверняка за Пендивэйном, возможно, даже за Макропросопосом, а то и в Митрипонде.

— До этих городов еще очень далеко, — утвердительно заметил Гиялорис.

— Да.

— Тогда скажите мне, Престимион, если нет никакой надежды увидеть Гору до Макропросопоса, который лежит далеко вверх по реке, то почему вы сегодня утром смотрели на север, как раз на то темное пятно, которое Свор назвал простым облаком?

Ответом ему послужил смех.

— Я тоже, как и вы, если не сильнее, горю нетерпением скорее снова увидеть Гору, — улыбнулся Престимион. — Поэтому, Гиялорис, я смотрю в ее сторону, хотя и знаю, что увидеть ее пока невозможно.

— Тогда да поможет нам Божество увидеть ее поскорее, — сказал Гиялорис.

Хотя по берегам нижнего течения Глэйдж раскинулось немало поселений и даже несколько довольно крупных городов, Престимион приказал шкиперу своего судна нигде не останавливаться. Конечно, было соблазнительно сойти на берег и выяснять, как обитатели этих мест восприняли противозаконное присвоение Корсибаром короны, но Престимион предпочел ознакомиться с настроениями тех, кто живет выше по течению. Он понятия не имел о том, насколько еще Корсибар решит задержаться в Лабиринте, после того как Пранкипин упокоился в земле, а Конфалюм принял на себя обязанности понтифекса и хотел избежать риска встречи с узурпатором и его свитой по пути на север.

Чем быстрее они минуют долину Глэйдж, тем лучше; новый корональ, скорее всего, будет останавливаться то здесь, то там, чтобы принять присягу, а это давало Престимиону возможность вернуться на Гору раньше его, если, конечно, они поторопятся. Пожалуй, только в этом случае можно было ожидать теплого приема от противников узурпации власти.

Тем не менее им неизбежно пришлось сделать остановку, добравшись до озера Рогуаз. Там нужно было сменить судно, так как плоскодонные барки, курсировавшие по спокойным водам нижнего течения Глэйдж, были непригодны для плавания по более быстрым и бурным водам верхней части реки. По всей вероятности, на то, чтобы зафрахтовать лодку, которая доставит их в верховья реки, уйдет несколько дней.

Они достигли озера на рассвете, в лучший час, когда вся поверхность огромного озера сияла в раннем утреннем свете подобно великолепному зеркалу. Почти точно в момент восхода солнца их барка миновала последний шлюз канала, сделала еще один поворот, где река под острым углом сворачивала к востоку, а затем перед ними открылось озеро. Оно сияло ошеломляющей белизной, как бриллиант чистейшей воды, а ослепительное рассветное зарево поднималось из-за лежавшей в отдалении невысокой холмистой гряды и разливалось по озерной глади, превращая ее в необозримый лист начищенного серебра.

Озеро было гигантским. В нем можно было бы утопить все население какой-нибудь меньшей, чем Маджипур, планеты, и его воды не вышли бы из берегов. Глэйдж вбирала в себя все потоки, сбегавшие с юго-западного склона Замковой горы и, бурля, несла всю эту неимоверную массу воды по круто спускающимся вниз предгорьям — хотя длина этого спуска составляла несколько тысяч миль — сбегая с уступа на уступ, с террасы на террасу, пока наконец не достигала того места, где нагорье переходило в необъятную равнину. Посреди этой равнины образовалась неглубокая, но просторная впадина, объема которой хватало на то, чтобы вместить воды реки, и эта впадина служила ложем озера Рогуаз.

Вдоль берегов озера в этом районе простирались широкие отмели из ярко-оранжевой глины. На них строили знаменитые свайные постройки, которые образовывали цепочку из сотен — а может быть, и тысяч — маленьких рыбацких деревушек Количество обитателей прибрежной части Рогуаза составляло несколько миллионов.

Часть этих свайных построек размещалась на естественных основаниях, наподобие еще более известных древесных поселений Траймоуна, что на западном побережье Алханроэля. Обитатели Траймоуна жили в кронах растущих там деревьев; они скрепляли между собой гибкие ветви, и в результате получались дома из нескольких комнат. На Рогуазете деревья, которые росли здесь на мелководье, просто использовали как опоры, на которых строили жилища.

Поскольку в плодородном оранжевом иле южного берега озера — и нигде больше на всем Маджипуре — росли диумбатаровые деревья, ветви которых расходились не от единственного ствола, а от огромной короны розовато-серых воздушных корней, торчавших, как сваи, из прибрежного ила. Эти голые корни — у каждого дерева их было множество — поднимались на высоту пятнадцати, двадцати, а иногда даже тридцати футов над землей, а там, где дерево решало обзавестись кроной, корень во множестве выпускал длинные, похожие на виноградную лозу побеги, густо покрытые глянцевыми листьями величиной с блюдце и цветочными стеблями, на которых под острым углом торчали в разные стороны алые копья.

Обитатели побережья давно обнаружили, что если обрезать молодой побег диумбатарового дерева на уровне первой листовой почки, то побег начинает расти на этом же уровне вбок, и в конце концов после множества подобных операций образуется плоская древесная платформа восемнадцати-двадцати футов в поперечнике — идеальная основа для дома. А сами постройки возводились из блестящих тонких полупрозрачных листов глянцевого минерала, который добывали в утесах, возвышавшихся в нескольких милях к востоку. Эти листы сгибали, придавая им куполообразную форму, скрепляли купола деревянными обручами, деревянными же колышками крепили к платформам и жили внутри их. В большинстве своем это были простые лачуги не более чем в три-четыре комнаты. Но на закате, озаренные потоками золотистых лучей, сводчатые хижины, сверкавшие кроваво-красным отраженным светом, обретали невероятную, хотя и недолговечную красоту.

Престимион и его спутники поселились в скромной гостинице для путешествующих торговцев в первой же попавшейся на пути свайной деревне. Это местечко называлось Домри-Тайк; там, как им сказали, можно было надеяться найти транспорт для продолжения путешествия. Принц решил, что вернее будет не открывать своего имени, а остаться для содержателей и постояльцев гостиницы и окрестных жителей одним из молодых аристократов, возвращающихся домой на Замковую гору после посещения Лабиринта.

Деревушка располагалась не более чем в сотне ярдов от берега. Почва здесь — не то глина, не то ил — была постоянно сырой. Почти каждую осень, в сезон штормов и дождей, озеро выходило из берегов; в отдельные годы, особо обильные влагой, оно приходило прямо в деревню, вода плескалась между розовых свай, и перебираться из дома в дом приходилось в каноэ. А иногда, раз в один-два века, случалось, что вода доходила и до нижних этажей домов.

Так рассказывала горничная, которая принесла путешественникам простую пищу: жареную озерную рыбу и кислое молодое вино.

Такое наводнение случалось в дни Сетифона и лорда Станидара, сказала она, и еще одно — при Душтаре и лорде Вайше. А во время правления короналя лорда Мавестоя произошло такое наводнение, что деревня в течение трех дней была залита по самые крыши, причем случилось это как раз во время великого паломничества короналя.

Нилгир Сумананд, уже давно исполнявший при Пре-стимионе обязанности распорядителя в поездках, собрался в деревню, чтобы поискать судно для продолжения путешествия. Раз уж в этих местах даже горничные так разбираются в древней истории, Престимион попросил своего помощника попытаться выяснить, так ли хорошо они знакомы с текущими событиями. Возвратившись в сумерках, Нилгир Сумананд сообщил, что обитатели Домри-Тайк, судя по всему, действительно знали о недавних переменах во власти. На многих зданиях были вывешены портреты последнего понтифекса Пранкипина, убранные желтыми траурными лентами.

— А новый корональ? Что говорят о нем?

— Они знают, что Корсибар занял трон, но никаких его портретов я не видел.

— Ну, конечно, нет, — сказал Престимион. — Где они могли бы их раздобыть так быстро? Но его имя часто упоминалось в разговорах?

— Да, — Нилгир Сумананд со смущенным видом глядел в сторону. Этот седовласый человек среднего роста, с большой бородой прежде служил в Малдемаре отцу Престимиона. — Некоторые из них говорили о нем. Не все, но некоторые. Я сказал бы даже, что многие.

— И называли его в разговорах лордом Корсибаром?

— Да, — ответил Нилгир Сумананд хриплым шепотом, вздрагивая, как будто Престимион произнес что-то ужасно непристойное. — Да, именно так они его называли.

— А не могли бы вы сказать, проявляли ли они удивление по поводу того, что короналем стал Корсибар, а не кто-нибудь иной? Недовольство или хоть какое-то волнение?

Нилгир Сумананд не торопился с ответом.

— Нет, — выговорил он после продолжительной паузы. Затем облизал губы. — По правде говоря, я не слышал никаких выражений удивления, господин. Имеется новый корональ, его зовут лорд Корсибар, и им нечего больше сказать по этому поводу.

— Даже несмотря на то, что Корсибар сын прежнего короналя?

— Я не слышал никаких выражений удивления по этому поводу, господин, — повторил Нилгир Сумананд. Он говорил очень тихо, так, что его с трудом можно было расслышать, и не смотрел на Престимиона.

— Но в этом нет ничего странного, — вмешался в разговор Септах Мелайн. — Они здесь рыбаки, а не знатоки конституционного права. Что они могут знать о порядке престолонаследия? Не станут же они размышлять об этом, ожидая, пока рыбка клюнет на приманку?

— Им известно, что для сына короналя занять это место вслед за своим отцом вовсе не обычное дело, — сказал Гиялорис, сердито ударив кулаком по ладони.

— Им также известно, — добавил Свор, — если, конечно, они хоть что-то знают о знатных обитателях Замка, что принц Корсибар производит впечатление видной и величественной персоны и выглядит как раз так, как, по их мнению, должен выглядеть король, умеет держаться и говорит поистине королевским голосом, обладает большой силой и богатством — а что же еще нужно короналю, с точки зрения простых людей, таких, как местные жители? И известно им еще одно: если лорд Конфалюм выбрал в качестве преемника собственного сына, значит, это должно пойти на благо народу; ведь лорда Конфалюма повсюду любят за его мудрость и человеколюбие.

— Если вы не возражаете, прекратим разговор на эту тему, — сказал Престимион. Он чувствовал, что его сознание обволакивает темное облако мрака, и это ему очень не нравилось. — Возможно, когда мы окажемся поближе к Горе, положение изменится.

Все же им пришлось ждать еще два дня, прежде чем подходящее судно смогло отправиться в путь, Престимион, Свор, Гиялорис и Септах Мелайн провели все это время в Домри-Тайк. Долгими часами они сидели на веранде свайного дома-гостиницы, глядя вниз, на толстоногих синеглазых крабов, копошившихся в оранжевом иле, и держали пари на то, кто из многоногих первым пересечет линию, которую они начертили поперек их дорожки. Судно, зафрахтованное Нилгиром Суманандом прибыло в назначенный срок и встало на якорь в нескольких сотнях ярдов от берега, где было достаточно глубоко. Маленький скрипучий плоскодонный паром доставил Престимиона и его спутников на борт.

Новое суденышко выглядело куда элегантнее, чем барка, доставившая их к озеру от Лабиринта: узкое, с невысокими бортами, с острыми носом и кормой, с трехногой мачтой, ярко расписанной издалека бросавшимися в глаза колдовскими письменами. Оно было значительно меньшего размера, чем суда, на которых принцы Замковой горы обычно совершали поездки с Горы в Лабиринт, на нем не хватало удобств, но для путешествия оно было вполне пригодно. На борту алыми причудливыми буквами было начертано название: «Фурия»; капитаном была худая крепкая женщина с мускулатурой, как у грузчика. Ее звали Димитаир Ворт, и густую копну ее плохо расчесанных курчавых черных волос украшало множество маленьких амулетов, которые при каждом движении хозяйки издавали мелодичный звон.

— Престимион… — сказала она, разглядывая имена, вписанные в подорожную. — Кто из вас Престимион?

— Я.

— Престимион Малдемарский?

— Он самый.

— Мой брат когда-то участвовал вместе с вами в охоте на гарволей в провинции Тазгарт, за горой Бас-коло. Вы были там с другими важными господами. Он служит там проводником, мой брат, его зовут Вервис Актин. — Она смерила Престимиона холодным оценивающим взглядом. — Я думала, что вы будете куда выше ростом.

— Я тоже надеялся на это в юности, но у Божества были на меня иные планы.

— Брат говорил, что вы владеете луком лучше всех, кого ему приходилось встречать в жизни. Кроме него самого, конечно. Он лучший лучник в мире. Вервис Актин. Вы помните его?

— Очень хорошо помню, — ответил Престимион. Это было семь лет тому назад. Корсибар, с которым он тогда находился в куда более дружеских отношениях, пригласил Престимиона составить ему компанию в экспедиции в Тазгартский охотничий заповедник, огромный, простирающийся на полторы тысячи миль лес на северо-востоке Алханроэля, где обитали на свободе опаснейшие хищники Маджипура. С ними был Септах Мелайн, а также молодой и совершенно необузданный граф Белзин Бибирунский, которому предстояло погибнуть годом позже во время горного восхождения.

У Вервиса Актина, как теперь вспомнил Престимион, были такие же курчавые волосы, как и у его сестры, такое же жилистое и крепкое тело, а кроме того, он отличался полнейшим безразличием к рангу аристократов, с которыми имел дело. По ночам у походного костра он неудержимо хвастался перед ними своими любовными подвигами, рассказывал о бесчисленном множестве соблазненных им охотниц знатного происхождения, приезжавших в заповедник, и Корсибару пришлось заставить его замолчать, прежде чем он начал называть имена своих мимолетных любовниц. Престимион помнил его как прекрасного и неутомимого проводника и действительно превосходного лучника, хотя, возможно, и не настолько непревзойденного, как уверяла Димитаир Ворт.

Капитан проводила их в расположенные под палубой тесные каюты, которым предстояло стать домом путешественников на многие дни. Престимион решил поселиться вместе с Гиялорисом, а вторую каюту разделили герцог Свор и Септах Мелайн.

— Чем сейчас занимается ваш брат? — спросил Престимион женщину, которая праздно стояла в дверях, глядя, как пассажиры раскладывают вещи.

— Тем же самым: проводник в Тазгарте. Однажды он оказался между самкой гарволя и ее детенышем и в результате лишился ноги, но это ему не слишком мешает. Знаете, вы произвели на него большое впечатление. Не только из-за того, что вы проделывали с луком. Он говорил, что вы можете когда-нибудь стать короналем.

— Может быть, и стану, — сказал Престимион.

— Правда, это произойдет не так уж скоро, не так ли? Этот новый лорд Корсибар только-только занял свое место. Вы его, конечно же, знаете?

— Довольно хорошо. Он тоже был тогда в Тазгарте вместе со мной и вашим братом.

— Неужели? Сын старого Конфалюма, как я слышала. Это верно? Что ж, почему бы и не оставить хозяйство в своей семье! Видит Божество, я поступила бы точно так же. Вы, великие властители, понимаете, как блюсти свои интересы. — Она усмехнулась, показав крепкие острые зубы, — Брат частенько говорил мне…

Но тут вмешался Септах Мелайн. Он терпеть не мог такой фамильярности в обращении, какую эта женщина позволяла себе с Престимионом. и беседа давно перестала его забавлять. Он отправил Димитаир Ворт заниматься своими делами, а путешественники продолжили устраиваться в каютах.

Через некоторое время с палубы послышалось пение. Престимион выглянул наверх и увидел, что полдюжины членов команды — капитан и еще несколько человек — сгрудились на палубе, в ритме пения передавая из руки в руку небольшие камешки. Ему уже доводилось видеть такое прежде. Это был обряд, призванный гарантировать безопасность плавания, обычная колдовская церемония. Камни были священные, их благословил некий шаман, заслуживавший доверия капитана.

Престимион глядел на моряков едва ли не с нежностью. Как всегда, его рациональный ум не принимал этой демонстрации суеверия, наивной веры в мертвые камни, но, несмотря на это, он был пленен чистотой и силой их убеждения в возможности существования доброжелательного духа, которого можно было таким образом умолить позаботиться о слабых существах. Они были способны веровать в невидимое, а он — нет, и различие в мировоззрении между ними было непреодолимо, как стена. Престимион вдруг с тоской почувствовал, что хотел бы разделить с ними их верование; никогда прежде, даже на мгновение, его еще не посещали такие чувства. Он осознал это как большой недостаток. Теперь, когда у него из-под носа украли величайший приз, он не видел в мире естественных явлений, причин и следствий никакого пути, способного исправить сложившееся положение. В те минуты, когда люди лишались возможности достижения заветных целей, дух мог предложить утешение. Но для этого нужно было веровать в существование этого духа.

Рядом возник Свор. Престимион указал на продолжавшуюся на палубе церемонию и приложил палец к губам. Свор кивнул.

Пение смолкло, и члены экипажа, не проронив ни слова, разошлись по своим местам.

— Насколько это реально для них! — негромко сказал Престимион. — Как серьезно они относятся к магической силе этих камней!

— И с достаточным основанием, — ответил Свор. — Верить или не верить — это ваше личное дело. Но я должен сказать вам, Престимион, что существуют могущественные силы, которыми можно управлять, если только знаешь, как это делать. «Могу низвергнуть небо я, — нараспев произнес он, — волнами вздыбить земли, могу разгладить горы я, потоки заморозить. Вернуть умерших из могил и долу низвести богов, чтоб те ходили среди нас… Могу я звезды погасить, тьму запределья озарить…»

— И вы все это можете? — Престимион бросил на него странный взгляд. — Я и понятия не имел, что вы такой могучий волшебник, мой господин Свор.

— Да нет же. Я просто процитировал стихи. Кстати, очень известные.

— Ну, конечно, — теперь, после подсказки, Престимион сразу вспомнил, откуда же эти слова. — Фёрвайн, не так ли? Да, конечно, Фёрвайн. Я должен был сразу сообразить.

— Книга Изменений, пятая песнь, в которой жрица метаморфов появляется перед лордом Стиамотом.

— Да, — смущенно сказал Престимион, — конечно. — Какому ребенку не читали это созданное тысячи лет тому назад великое эпическое повествование, которое в напевных и динамичных стихах рассказывало о героических сражениях времен рассвета Маджипура? Но гашение звезд и озарение запредельной тьмы были чистейшим вымыслом. Он никогда не воспринимал великую поэму Фёрвайна как историческую хронику. — Я подумал было, что вы хотите сказать, будто сами владеете такими силами, — он хохотнул. — Ах, Свор, Свор, если бы только какая-нибудь ведьма или колдун могли вернуть события на тот путь, которым они должны были идти: чтобы Корсибар проводил время, охотясь на страшных тварей в диких дебрях, а правительство благополучно пребывало в моих руках! Но кто может сделать это для меня?

— Я не могу, — ответил Свор, — Если бы я мог, то сделал бы.

4

На девятый день плаванья лорда Корсибара по Глэйдж на север от Лабиринта высоко в небе появилась бело-голубая звезда, которую еще никто никогда не видел; она блестела ярким алмазом на небесном челе — большой сверкающий драгоценный камень, слепивший глаза подобно второму солнцу.

Первым ее заметил Мандрикарн, и случилось это через полчаса после ужина. Он стоял в одиночестве на носовой палубе «Лорда Вильдивара», флагмана флотилии из девяти судов. Это было собственное судно короналя, предназначенное для путешествий по нижнему течению Глэйдж, самая красивая и удобная из плоскодонных барж, которая весной доставила прежнего правителя, лорда Конфалюма, в Лабиринт, а теперь, в разгар лета, несла нового правителя, лорда Корсибара, в сторону Замка. Мандрикарн стоял, попивая прохладное вино и спокойно поглядывая на плоскую равнину, над которой сгущались сумерки, и внезапно почувствовал, как по его голове и плечам пробежал холод. Он посмотрел в небо. Там, где мгновением раньше была лишь темная пустота, теперь ярко сверкала звезда.

Не сдержав восклицания удивления и тревоги, он так торопливо поднес руку к рохилье, прицепленной к груди его туники, что даже облился вином.

Новая звезда? Что она могла означать, если не надвигающиеся бедствия и гибель? Ведь наверняка звезда является знаком проявления могучих и опасных сил, готовых проломить стены космоса и вскоре спуститься в мир.

Лихорадочно поглаживая амулет, Мандрикарн бормотал заклинание против зла, которое только позавчера узнал от Санибак-Тастимуна. Он не сводил глаз со странной новой звезды, ощущая при этом такой непреодолимый страх, что даже задрожал, но вскоре устыдился собственной трусости.

Где-то возле его локтя вдруг материализовался граф Фаркванор.

— Вы что, заболели, Мандрикарн? — с присущей ему злой хитростью в голосе спросил маленький, похожий на змею человечек. — Я слышал, как вы вскрикнули. И вот, пожалуйста, стоите бледный, чем-то потрясенный.

— Взгляните вверх, Фаркванор. — Отчаянным усилием воли Мандрикарн пытался сдержать предательскую дрожь в голосе. — Что вы видите?

— Небо. Звезды. Стаю тимарнов, которые что-то слишком уж поздно возвращаются в гнезда.

— Вы не знаете астрономии, Фаркванор. Что это за бело-голубая звезда на западе?

— Ну, полагаю, Трината, — ответил Фаркванор. — Или, возможно, Фасейл. Во всяком случае, либо то, либо другое.

— Трината находится низко над горизонтом на севере, там, где ей и следует быть. А вон там, на востоке, Фасейл. Вы действительно не знаете астрономии, Фаркванор.

— А вы не умеете пить. Посмотрите, у вас вся грудь залита вином. Мальчик! Мальчик! Полотенце графу Мандрикарну! Вы пьяны, Мандрикарн?

— Эта звезда, что на западе, родилась три минуты назад. Я видел, как она появилась в небе. Вам когда-нибудь приходилось слышать о такой вещи, как рождение звезды прямо у вас на глазах?

Фаркванор издал короткий иронический смешок.

— Вы и в самом деле пьяны.

В этот момент до них донеслись возбужденные крики, и мимо с безумными глазами пробежал один из членов команды. Он тыкал пальцем в небо и хрипло призывал всех выйти на палубу и посмотреть на чудо. Буквально несколькими мгновениями позже ему уже вторила вся команда. Затем на палубу быстрыми шагами вышел Санибак-Тастимун, а вслед за ним и сестра короналя. Они стояли рядом, опершись на фальшборт, и вглядывались в небо.

— Нет, немного западнее, — окликнул их Мандрикарн. — Там! Вон там! Теперь видите? — Он схватил су-сухириса за руку и нацелил ее вверх; обе головы мага повернулись в том направлении, куда показывал Мандрикарн.

Увидев наконец новую звезду, Санибак-Тастимун некоторое время молчал.

— Какое дурное знамение она несет? — наконец обратился к нему Мандрикарн.

— Дурное? Ну, здесь нет ничего дурного, — ответил Санибак-Тастимун, сопровождая свои слова негромким удовлетворенным вздохом. — Это звезда коронации, — добавил он. — Пригласите наверх лорда Корсибара.

Но Корсибар уже стоял на палубе.

— Что за суета? — поинтересовался он, — Мне сказали, что появилась новая звезда. Что это значит? Откуда она могла взяться?

— Новая звезда — это вы, мой господин, — объявил су-сухирис; обе его головы произнесли эти слова почти в унисон, отчего они прозвучали как-то тревожно. — Вы восходите на небосклон, чтобы принести миру славу. Эта звезда, пылающая в небе, приветствует вас. — С яростной энергией он принялся делать знак Горящей Звезды, сначала обращаясь к бело-голубой звезде, а затем повернувшись к Корсибару. Он повторил жест три, четыре, пять раз подряд, сопровождая каждый раз восклицанием: Корсибар! Корсибар! Славьте лорда Корсибара!

Его дружно поддержали все присутствовавшие на палубе, и ночь сотряслась от криков:

— Корсибар! Лорд Корсибар!

А посреди этого ликования неподвижно, затаив дыхание, стоял Корсибар, и взгляд его был прикован к звезде. Спустя несколько секунд он снял с головы корону, которую носил почти постоянно с того момента, как завладел ею, слегка сжал ее руками и благоговейно приложил к груди.

— Кто мог ожидать этого? — чуть слышно произнес он, обращаясь к Тизмет. — Это означает, что я настоящий король!

— А ты сомневался в этом, брат?

— Нет. Нет, никогда.

Тизмет опустилась перед ним на колени, обеими руками взяла полу его туники и поцеловала ее. Этому примеру последовали и остальные: первым Мандрикарн (он все еще был настолько потрясен увиденным, что с трудом держался на ногах и чуть не упал, преклоняя колени), затем Фаркванор, Вента, граф Камба, Фархольт, Навигорн, капитан судна Линкамор и еще пять или шесть человек, которые один за другим поднимались на палубу, чтобы узнать, что случилось, и обнаруживали, что на ней проходит торжественная церемония. Один лишь Санибак-Тастимун остался в стороне, взирая на эту сцену с выражением очевидного одобрения, но не делая никакой попытки принять в ней участие.

Когда с выражением своих верноподданнических чувств было покончено, Корсибар обратился к капитану:

— Где мы сейчас находимся, Линкамор?

— Севернее Терабессы, мой лорд, в пяти часах пути на юг от Палагата.

— Превосходно. Палагат вполне подходящее место для первого публичного выхода. Появление этой звезды — знак, что настало время предстать перед народом и провозгласить себя его властителем. Пошлите вперед, в Палагат, известие, что утром мы сойдем там на берег, чтобы даровать благословение местным жителям и принять добрые пожелания от них.

— Я вижу, он теперь именует себя во множественном числе, — негромко заметил граф Камба Мазадонский, обращаясь к стоявшему рядом с ним Кантеверелу Байлемунскому.

— Он король, — ответил Кантеверел, — а короли могут говорить так, как им хочется.

— Конфалюм, когда он был короналем, был вполне удовлетворен, говоря о себе «я», «мне» и «мой», а не «мы», «нам» и «наш».

Кантеверел возвел глаза к небу.

— Начало царствования Конфалюма не было отмечено появлением новых звезд. А Корсибар все еще испытывает гордость свежеиспеченного венценосца. У кого повернется язык обвинять его в том, что он переполнен ощущением собственной важности, после того как увидел знамение в небесах?

— Ну что ж, — хихикнул Камба, — пусть говорит как хочет, по крайней мере в эти первые дни. Сейчас он переживает самое приятное время. Настоящие обязанности, дела еще не свалились на него, и все, что он пока что видит, это триумф, романтика, коленопреклонение, пылающая звезда… Позднее ему еще предстоит познакомиться с такими вещами, как бесчисленные длинные унылые доклады напыщенных провинциальных губернаторов, которые он должен читать, управление поставками зерна в отдаленные провинции, о существовании которых он, как правило, и понятия не имеет, составление сметы на ремонт тракта и мостов, бюджета на предстоящий год, назначение гофмейстеров, церемониймейстеров, сборщиков налогов, министров, почтмейстеров, комендантов тюрем и пограничных фортов, статистиков погоды, чиновников палаты мер и весов и так далее и тому подобное — до бесконечности.

К ним подошел Мандрикарн и остановился рядом. — Звезда коронации, вот что это такое, — со смехом сказал он, не слушая слов Камбы. — Какая же она яркая, какая красивая! И подумать только, я решил, что это дурное предзнаменование. Посмотрите на меня: я весь облился вином от испуга, когда ее увидел! Но что я могу знать о таких вещах? — И он рассмеялся снова. — Взгляните на короналя! Его глаза сияют так же ярко, как и эта звезда.

А Корсибар долго еще стоял, не сводя со звезды пристального взгляда, как будто никак не мог насмотреться на нее. Но наконец он предложил руку леди Тизмет, и они вместе удалились с палубы.

Той ночью в нескольких тысячах миль к северу, на противоположной стороне озера Рогуаз, там, где по верхнему течению Глэйдж пролегал путь судна под названием «Фурия», Гиялорис тоже увидел появление новой звезды. Они с Септахом Мелайном непринужденно растянулись на досках палубы и забавлялись игрой в кости, за которой проводят время едва ли не большинство посетителей таверн. Стоял тихий приятный вечер, вдоль широкой долины веял легкий ветерок, сбегавший с Замковой горы. Ровно гудели двигатели, несущие узкое судно на север против стремительного потока, мчащегося по тесному для него руслу на юг.

Подошла очередь Септаха Мелайна. Он в своей обычной эффектной манере потряс чашкой, перемешав кости, размашистым движением пронес чашку вокруг себя и, элегантно изогнув руку, выкинул кости. Они, гремя, покатились по палубе — одна, вторая, третья — и выстроились в ровную, словно прочерченную по линейке линию.

— Глаза, рука, вилка, — объявил Септах Мелайн, довольно хлопнув ладонью по палубе. — Снова десятка, моя норма. Вы проиграли два реала, Гиялорис. Гиялорис? Куда это вы там смотрите?

— Вы знаете эту звезду, Септах Мелайн?

— Которая? Та яркая, на западе? А действительно, что это за звезда, Гиялорис?

— Эту звезду я еще ни разу не видел. Разве бывает так, чтобы в небе внезапно возникали новые звезды? А ведь эта, я уверен, именно из таких!

Септах Мелайн, нахмурившись, поднялся на ноги. Вынув из висевших на поясе ножен небольшой декоративный кинжал, он повернул его острием вверх и, прищурив глаз, начал вглядываться в западную часть небосвода, словно что-то измерял.

— Что вы делаете? — осведомился Гиялорис.

— Уточняю расположение звезд. Видите, вот это Ториус, а эта большая красная звезда — Ксавиал, и расстояние между ними равно длине одного кинжала, такое, как должно быть. Но почти точно посередине между ними, там, где никогда не было никаких звезд, возникла новая звезда. Та самая, о которой вы говорили, Гиялорис. Звезда возникшая из ниоткуда.

— Ведьмовская звезда, иного быть не может!

— Я скорее сказал бы, что это звезда, охваченная пламенем.

— Но ведь звезды сами по себе и есть огонь, или я слышал что-то не то? — спросил Гиялорис, недоуменно взглянув на Септаха Мелайна.

— Ведь бывает, что одни костры горят слабо и тускло, а другие очень ярко. То же самое и со звездами: иногда тусклая звезда по собственной воле мощно вспыхивает и горит в десятки раз ярче, чем прежде, а может быть, и в десять тысяч раз. Именно это, я думаю, произошло с той звездой. Она всегда находилась на этом месте, но светилась слишком слабо, для того чтобы мы могли заметить ее, а теперь взорвалась, обратившись в раскаленный добела пламенный шар, и, вероятно, превратила в пепел все находившиеся поблизости миры. А здесь, у себя, мы воспринимаем это как огонь маяка, внезапно засветившийся в ночи над нашими головами. Надо поговорить со Свором: он разбирается в таких вещах. — И он громко позвал Свора, находившегося под палубой в своей каюте: — Эй, философ! Идите-ка сюда! Посмотрите на эту тайну небес!

— Это ведьмовская звезда, — мрачно повторил Гиялорис. — Демоническое знамение.

— И что же оно, по вашему мнению, предвещает? — спросил Септах Мелайн. — Скажите мне, о чем эта звезда говорит вам, потому что я ничего в таких вещах не понимаю и не могу разобраться в этом самостоятельно. О, разгадайте мне эту загадку, милый Гиялорис! Какое известие несет нам эта звезда, если она и в самом деле являет собой предзнаменование?

— Вы опять по своему обыкновению дразните меня, Септах Мелайн?

— Нет-нет, — возразил тот. — У меня и в мыслях не было насмехаться над вами.

— Конечно же было, — раздался голос показавшегося из люка Свора, — Вы играете с бедным Гиялорисом, как будто считаете его простаком, которым он, по правде говоря, не является, хотя я полагаю, что ему сильно недостает вашей хитрости — как, впрочем, и подавляющему большинству людей. Но сыграйте лучше со мной, господин мой Септах Мелайн. Это будет не так легко.

— Ну что ж. В небе появилась новая звезда.

— Да, я ее вижу. Неподалеку от зенита, немного на запад от Ториуса, горит ярким и ровным светом.

— И что, по вашему мнению, означает это явление, Свор? Вы так глубоко верите в колдовство! Поведайте мне, ведь я устроен совсем по-другому и не в состоянии самостоятельно постичь такие вещи. Гиялорис называет это демоническим знамением. Как вы считаете, что именно пытается сообщить нам таинственный демон? Неужели нас ждут впереди новые, еще более тяжелые потери — нас, уже и так утративших столь много?

— Ах, как раз наоборот, — сказал Свор, лукаво улыбаясь и расчесывая пальцами курчавые завитки своей бороды, — я вовсе не одарен божественным даром провидения, о великолепный Септах Мелайн, но, даже несмотря на это, считаю, что могу достаточно хорошо для любителя понимать небесные письмена. Звезда, которая явилась к нам сегодня вечером, была зажжена, чтобы показать, что дух разгневан тем злодеянием, которое совершил Корсибар. Эта звезда — наше спасение. Она означает гибель Корсибара и возвышение Престимиона.

— И что же вам сказало об этом? — спросил Септах Мелайн.

— Если вам приходится задавать этот вопрос, мой дорогой друг, то вы никогда не сможете понять ответ.

Септах Мелайн лишь усмехнулся и пожал плечами. Зато Гиялорис что-то чуть слышно промычал, соглашаясь со словами Свора. Он склонил голову, коснувшись лбом досок палубы, воздел руки к звезде и сделал несколько ритуальных жестов, говоривших о приятии знамения и о смирении.

Город Палагат, расположенный на восточном берегу Глэйдж, являлся крупнейшим из населенных пунктов на всем протяжении реки между Лабиринтом и озером Рогуаз. Это был центр сельскохозяйственной провинции, куда фермеры из трех соседних районов доставляли свои товары, чтобы затем отправить их в другие города, лежавшие выше и ниже по течению. Хотя вся окружающая местность представляла собой плоскую равнину, сам Палагат стоял на невысоком холме в излучине реки. Раскинувшийся вокруг широкий, ничем не нарушаемый простор и зелень густой листвы менгаковых деревьев, возвышавшихся над домами подобно театральному заднику, позволяли Палагату доминировать над пейзажем на расстоянии многих миль, как если бы он находился на вершине Замковой горы.

Коронали и другие высокие властители, путешествовавшие этой дорогой, частенько прерывали в Палагате свое плавание, так как из всех городов нижнего течения Глэйдж этот обладал наилучшими условиями для приема столь знатных гостей. Вымощенная кирпичом четырехрядная дорога, соединявшая оживленную и просторную гавань Палагата с центром города, была щедро украшена по обеим сторонам доставленными из парка лорда Хэвилбоува пальмами с ярко-красными стволами и носила честолюбивое наименование Королевского тракта. Сегодня в честь прибытия нового короналя каждое дерево по всей длине дороги было украшено знаменами зеленого и золотого цветов, увенчанными наконечниками в виде Горящей Звезды. Конечно, если бы в Палагате имелись плакаты с изображением лорда Корсибара, то они тоже украсили бы его путь, но, поскольку никто не ожидал, что прежний корональ выберет своим наследником именно его, в городе не оказалось ни одного портрета нового лорда. Однако, несмотря на спешку, встреча почетных гостей была организована очень внушительно: гремели трубы, лязгали бесчисленные тарелки, все вокруг было увито красочными гирляндами, дорогу усыпали цветами, от порта до города выстроился почетный караул, возглавляемый сотнями муниципальных чиновников — от мэра, облаченного в праздничное бархатное одеяние, до начальников бесчисленных служб и их клерков; торжественно пели многочисленные маги в богатых парчовых облачениях. Тысячи рядовых граждан выстроились вдоль дороги. Они изо всех сил вытягивали шеи, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на нового короля, и восторженно выкрикивали: «Корсибар! Корсибар! Лорд Корсибар!»

Он уже почти успел привыкнуть к этому.

В первые дни все происходящее казалось ему нереальным, похожим на сон: и обращенные к нему знаки Горящей Звезды, и титулование непривычным званием «лорд» или «властелин» вместо привычного «принц», которое он носил всю жизнь, и затаенный страх и почтение в глазах всех, кто искоса поглядывал на него, думая, что он в этот момент смотрит в другую сторону. Каждое утро, просыпаясь, он ожидал увидеть возле своей кровати отца, услышать его сухой голос: «Ну что ж, Корсибар, пора покончить с этим смешным маскарадом».

Но каждый день оказывался очень похожим на предыдущий: знаки Горящей Звезды, смиренное: «Мой лорд» и «Да, ваше высочество»… Когда он в один из последних дней своего пребывания в Лабиринте встретился с отцом, слов было произнесено очень мало. Встреча прошла в официальной, хотя и несколько натянутой атмосфере. Конфалюм, удрученный и подавленный, не выказал никакого желания как-либо вмешаться в ту из ряда вон выходящую ситуацию, которая возникла вследствие смелых и быстрых действий его сына в Тронном дворе. И лишь когда они прощались, перед тем как Корсибар покинул подземный город, отправляясь в триумфальную поездку на север, чтобы занять свой трон, на один краткий миг новый понтифекс позволил себе открыть те мучения, которые испытывал из-за происшедших событий. В его глазах, смотревших прямо в глаза сына, блеснула одна-единственная вспышка ярости и безумного, отчаянного желания показать, насколько он возмущен тем, что ему, который лишь несколько недель назад был самым могущественным человеком в мире, пришлось в безропотной покорности склониться перед своим собственным детищем. Тем не менее он ни словом не обмолвился о своем недовольстве поступком Корсибара, не протестовал, не попытался заставить сына отречься от содеянного. Это свершилось, и это невозможно было изменить: власть в мире впервые за всю его историю перешла от отца к сыну.

Палагат нельзя было причислить к великим городам, он и в подметки не годился самому маленькому и наименее благоустроенному из Пятидесяти Городов Замковой горы. Но, по провинциальным меркам, это был вполне приличный населенный пункт, украшенный со стороны реки высокими белыми террасами, с обильной растительностью. Крепкую городскую стену, выложенную из блоков розового гранита, оживляли бесчисленные декоративные парапеты, амбразуры, бойницы, машикули4 , а также нарисованные золотом и ляпис-лазурью геральдические драконы и большерогие габалунги.

Мэра города звали Илдикар Венг; это был пухлый, потеющий, краснолицый, толстогубый человек со смешной прической — длинными мелко завитыми локонами, окаймлявшими его лицо вплоть до подбородка. Во время поездки из гавани до гостиницы, нанятой для королевского приема, он сидел в парящем экипаже рядом с Корсибаром, не сводя с него исполненного чрезвычайного восхищения и рабской готовности к послушанию взгляда, но при этом непрерывно махал и кивал людям, выстроившимся вдоль дороги, словно их приветствия были обращены не к лорду Корсибару, а к нему самому.

Мэр не умолкая болтал, стремясь показать Корсибару, что он по-свойски ощущает себя в обществе короналей, не говоря уже о властителях не столь высокого ранга. В извергаемом им потоке слов то и дело мелькали воспоминания о посещениях, которыми за время его правления сильные мира сего удостоили Палагат: «Великолепный лорд Конфалюм, ваш отец, — говорил он, — всегда отдавал предпочтение одному сорту вина, которым с удовольствием смогу обеспечивать и вас». «Нам всегда доставляли особое удовольствие визиты Верховного канцлера герцога Олджеббина», — сообщал он далее. А потом вставлял в разговор что-нибудь вроде: «Как я сказал Великому адмиралу, когда он спорил со мной об одной редкой рыбе, обитающей в этих водах, которая очень пришлась ему по вкусу…» Илдикар Венг хвастался даже личным знакомством с предыдущим понтифексом, поскольку Пранкипин иногда покидал Лабиринт и предпринимал небольшие путешествия, хотя это случалось нечасто, особенно в последние годы.

Корсибар обнаружил, что его терпение быстро иссякло. Неужели положение короналя обязывало его теперь везде и всюду, где ему только доведется побывать, терпеть лепет таких вот глупцов?

Какое-то время он заставлял себя довольно вежливо слушать хозяина. Но все же мэр по неведению зашел слишком далеко.

— И еще, — сказал Илдикар Венг, — два года тому назад нас порадовал своим посещением великолепный и очаровательный принц Престимион, и, я как сейчас помню, принц говорил…

— Если вам будет угодно, оставьте при себе слова этого великолепного и очаровательного принца, — грубо прервал его Корсибар, выругавшись сквозь зубы.

От злобы, прозвучавшей в голосе короналя, Илдикар Венг резко побледнел, а спустя несколько секунд залился алой краской. Он, растерянно моргая, уставился на Корсибара.

— Ваше высочество! Неужели я каким-то образом оскорбил вас?

— Вы оскорбили нас, считая, что нам интересно выслушивать анекдоты насчет каждого идиота из числа мелких дворянчиков Замка, которым когда-либо довелось пукнуть или облеваться на одном из ваших тоскливых банкетов. Да, вы оскорбили нас. Или вы думаете, что наше ухо никогда не устает от бессмысленного шума, который непрерывно вливается в него?

— Ваше высочество, ваше высочество, ваше высочество! — вскричал мэр, воздев руки к небу, Он был так взволнован, что, казалось, вот-вот вывалится из открытого парящего экипажа. — Я ни в коем случае не желал оскорбить ваше высочество! Тысяча извинений! Сто тысяч! Я был уверен, что принц Престимион является вашим близким другом, и поэтому подумал, что вам будет приятно услышать… — Устремленный на беднягу взгляд Корсибара становился все тяжелее и тяжелее. Илдикар Венг от ужаса выпучил глаза. Его голос становился все тише, пока не перешел в беззвучный шепот. Казалось, что он вот-вот заплачет.

Корсибар понимал, что был с ним чересчур резок. Но что теперь? Принести извинения? Успокоить дурака, заверив его, что он не совершил ничего оскорбительного? Вряд ли короналю пристало снисходить до извинений; ну а если бы он все же принес их, то ему, вероятно, пришлось бы выслушивать такую же чушь на протяжении всего оставшегося пути. А ведь их отделяло от места назначения еще не меньше мили.

Положение спасла Тизмет, сидевшая по другую сторону от мэра:

— Его высочество очень устал, милейший господин мэр, и, вероятно, предпочел бы побыть некоторое время в тишине. Он работал почти всю ночь, подписывая декреты и представления на назначения. Вы же хорошо знаете, насколько это тяжкий труд, особенно для человека, только-только принявшего на себя серьезные обязанности.

— Позор мне, позор за мою невнимательность!

— Не переживайте так Просто лучше поговорите пока что со мною. Скажите мне, что это за красивые пальмовые деревья с красными стволами растут вдоль дороги? Мне кажется, нечто подобное выращивают на Замковой горе в парке лорда Хэвилбоува возле Барьера Толингар.

— Это то самое дерево, госпожа; его завезли к нам еще во времена лорда Тарамонда, — сообщил Илдикар Венг и углубился в продолжительную лекцию о том, как и почему сюда доставили семена и с какими трудностями пришлось столкнуться при выращивании деревьев. Корсибар, с облегчением откинувшись на мягкую подушку из темно-красной кожи, позволил себе погрузиться в дремотный транс и не думать ни о чем, кроме доносившихся до него с легким речным ветерком криков: «Корсибар! Лорд Корсибар!».

Наконец они прибыли во дворец, предназначенный для высоких гостей, и он смог остаться один в своих апартаментах. Королевские покои действительно были достойны своего обитателя: пять огромных комнат, даже, скорее, залов, стены которых были облицованы полированной зеленой с кроваво-красными прожилками яшмой. Из окон открывался изумительный вид на город, порт и реку, а изяществу занавесей из тончайших геммельтравских кружев могли бы позавидовать пауки.

Ему представился шанс скинуть на какое-то время одежды, искупаться и отдохнуть, прежде чем начнутся неизбежные пиршества и речи. Он был одет в белую мантию из меха ститмоя и зеленый камзол, обычные цвета короналя, но одеяние было скроено на скорую руку, костюм плохо сидел и был, кроме того, слишком тяжел для летнего дня. Скинув мантию с плеч, он повесил ее на деревянную вешалку, подумав при этом, что по прибытии в Замок он окажется на попечении бесчисленных королевских слуг и у него будет совсем немного возможностей самостоятельно одеваться и раздеваться.

Расстегивая камзол, Корсибар заметил рядом с кроватью зеркало и остановился перед ним. Он глядел на свое отражение, чтобы понять, появились ли уже в его облике черты, отличающие самовластного правителя. Он знал, что для того, чтобы с успехом выполнять королевские обязанности, необходимо как минимум внешне выглядеть королем. Его отец, несмотря на свой небольшой рост, обладал именно такой внешностью. О лорде Конфалюме иногда говорили, что даже если бы в переполненной дворцовой приемной появился пришелец с другой планеты, то и он сразу узнал бы в толпе короналя независимо от того, потрудился лорд Конфалюм в этот день надеть корону или нет.

Конечно, корона помогала. Корсибар поправил ее, так как за время поездки от гавани она немного съехала набок.

— Тебе нравится, как ты выглядишь, брат? — внезапно услышал он голос Тизмет. — Но не кажется ли тебе, что ты должен время от времени снимать ее и предоставлять и себе и ей отдых?

— А ты должна стучать, перед тем как войти в палаты короналя, несмотря даже на то, что он твой родной брат-близнец.

— Конечно, но я стучала, даже два раза. Думаю, что ты настолько увлекся рассматриванием собственной персоны, что не слышал этого. А я, не дождавшись ответа, решила, что можно войти. Или же теперь, когда ты стал королем, мы начнем стесняться друг друга? Ведь прежде между нами не было ничего подобного!

Корсибар снял корону и положил ее на кровать.

— Возможно, я действительно слишком много ношу ее, — с усмешкой произнес он. — Но я еще не настолько привык к короне, чтобы она начала мне надоедать.

— Отец надевал ее только изредка.

— Отец пробыл короналем вдвое дольше, чем мы оба живем на свете, Тизмет. Позволь мне побыть королем хотя бы шесть месяцев, а уж потом я стану надевать эту штуку только в торжественных случаях.

— Как вам будет угодно, мой лорд, — кланяясь с преувеличенной покорностью, сказала Тизмет. Она подошла к брату и подняла на него горящий возбуждением взгляд, — О, Корсибар, Корсибар! Ты веришь во все это? — страстным шепотом спросила она, крепко обхватив пальцами его запястья.

— Лишь время от времени.

— Я тоже. Лорд Корсибар! Корональ, властелин Маджипура! Насколько просто все оказалось! О, мы оставим свой след в этом мире, ты и я, не так ли?! Теперь, когда все у нас в руках, Корсибар, мы свершим такие изумительные дела!

— Так обязательно будет, сестра.

— Но тебе следует следить за тем, чтобы не проявлять подобную надменность, брат.

— Разве я надменный?

— Ты был очень жесток сегодня с этим жирным красномордым мэром.

— Он слишком долго дудел мне в ухо о том, как у него гостил мой отец, и Пранкипин, и Олджеббин, и тот, и этот, и наконец Престимион… Ну уж, разговор о Престимионе был совершенно излишним!

— Но он же думал, что ты любишь Престимиона.

— Конечно, я не питаю к нему ненависти и никогда не питал. Но упомянуть при мне его имя, причем как раз в такое время… Какой тайный умысел может стоять за этим, какое скрытое значение?

— Думаю, никакого.

— Несмотря даже на то, что повсюду было известно, что следующим короналем должен стать Престимион?

— Нет, — твердо сказала Тизмет. Она подняла руку и принялась загибать пальцы. — Первое. То, что известно всем в Замке, вовсе не обязательно должны знать обитатели долины Глэйдж. Второе. Во всей вселенной вряд ли найдется причина, по которой этот мэр стал бы хитрить с тобой и дразнить тебя именем Престимиона. С таким поведением он может лишиться очень многого, но ничего не выигрывает. Третье. Мэр слишком глуп, для того чтобы вообще иметь какие-то тайные умыслы. И четвертое — обрати внимание на мои слова, брат! — четвертое. Короли должны терпеливо относиться к тому, что раз у них есть уши, то все дураки королевства будут стремиться забивать их всякими глупостями, причем некоторые будут преуспевать в этом. Твоему отцу никогда не удалось бы завоевать любовь людей всего мира, если бы он пугал их, рыча и огрызаясь. И ни одному великому короналю не удалось бы. А я хочу, чтобы ты стал великим короналем, Корсибар.

— Я стану им.

— Ну что ж, — сказала Тизмет, — тогда учись находить удовольствие в обществе дураков. Божество создало миллионы и миллионы глупцов и поставило тебя королем над ними.

Она сделала знак Горящей Звезды — с большей искренностью, чем при входе — послала ему воздушный поцелуй, поцеловав кончики своих пальцев, и вышла из комнаты.

Корсибару удалось наслаждаться покоем всего лишь два часа, а затем на него снова обрушились заботы. Едва он успел одеться после купания, как явился Олджеббин с какими-то бумагами, которые следовало подписать перед отправкой в Замок, что он и сделал, не читая, так как Олджеббин заверил его, что это всего лишь рутинные депеши. Его сменил Фархольт, притащивший планы размещения гостей на назначенном на сегодняшний вечер муниципальном банкете в его честь. Вслед за Фархольтом пришел Фаркванор, который довольно долго торчал в комнате, уклончивыми разговорами прощупывая почву насчет своего назначения Верховным канцлером, и настолько надоел Корсибару, что тот с трудом сдержал яростный порыв прогнать его прочь. Потом ввалился Дантирия Самбайл — этот услышал где-то грубую грязную шутку насчет Престимиона и Септаха Мелайна и чувствовал необходимость немедленно поделиться ею с короналем.

Во второй половине дня Корсибар собрал двор в саду гостевого дворца. На сей раз он вышел без короны — просто для того, чтобы посмотреть, как он будет себя чувствовать, оставив ее в покоях, сможет ли он по-настоящему ощущать себя королем без этого металлического обруча на голове. В таком виде он принял делегацию окрестных землевладельцев и крупных фермеров, явившихся засвидетельствовать ему свою преданность.

После этого у него было немного времени, чтобы спокойно посидеть в своей гостиной и немного выпить с Мандрикарном, Вентой и еще несколькими близкими друзьями, а затем подошел черед банкета, на котором было слишком много крепкого вина и слишком много прекрасных блюд: груды тушеных овощей, огромные куски неведомого белого мяса, маринованного в пряном вине и подслащенного соком джуджуги, а затем тщательно продуманная дипломатичнейшая речь мэра Илдикара Венга. Накрепко усвоив полученный урок, он ни разу не упомянул ни Пранкипина, ни Конфалюма, ни кого-либо из иных предыдущих выдающихся посетителей Палагата, зато с величайшим оптимизмом говорил о грандиозных достижениях, которые предстоят короналю лорду Корсибару. Корсибар отвечал на это хотя и достаточно вежливо, но кратко. Право произносить речи он предоставил Гониволу, Олджеббину и Фаркванору, и каждый из них звонкими пустыми фразами восславил будущие потрясающие свершения новой власти и те замечательные выгоды, которые обязательно получат при ней обитатели долины Глэйдж.

Ни один из ораторов не забыл упомянуть новую звезду, появившуюся на небе предыдущей ночью. «Звезда лорда Корсибара» — называли они ее. Все восторженно говорили о ней как о знамении, утверждающем величие свершившегося события, недвусмысленное обещание наступления невиданной еще новой эры. Когда же после окончания пира, прежде чем разойтись по своим помещениям, все ненадолго вышли на воздух, Корсибар снова и снова вглядывался в темное небо, отыскивал глазами ярко сверкавшую точку и мысленно повторял: «Звезда лорда Корсибара, Звезда лорда Корсибара». Его снова охватило ощущение высоты собственного предназначения, грандиозности той судьбы, которая уже вознесла его на это почетное место и будет и впредь нести его — короналя! — вперед по жизни, мимо любых препятствий, которые могут встретиться на пути.

В эту ночь Корсибар впервые за много лет получил послание от Хозяйки Острова Сна.

Хозяйка редко обращалась к принцам Горы. Предметом ее исключительного внимания были рядовые обыватели, которые искали в ее посланиях покоя и совета.

Но сегодня она пришла к нему. Закрыв глаза, Корсибар почувствовал, как его затягивает крутящаяся светло-синяя воронка с золотым глазом на дальнем конце. Он знал, что сопротивляться вихрю бесполезно, и позволил свободно увлечь себя сквозь этот золотой глаз в царство тумана и теней.

Леди Кунигарда находилась в восьмиугольном белокаменном зале, расположенном в самом центре ее обители — Внутреннего храма на верхней террасе Острова Сна. Она прогуливалась над восьмигранным бассейном посреди зала. Кунигарда, женщина преклонных лет, внешне была поразительно похожа на своего брата Конфалюма: резкие черты лица, широко расставленные серые глаза, выдающиеся скулы и широкий волевой рот.

Он узнал ее сразу. Старшая сестра его отца была возведена в ранг Хозяйки острова, когда Корсибар и Тизмет были еще маленькими детьми, и ее пребывание на посту одной из владычиц Маджипура теперь, с появлением нового правителя, должно было вскоре закончиться. Корсибар встречался с нею всего лишь три раза за всю жизнь. Кунигарда обладала сильным и решительным характером, и каждая частица ее существа, как и у ее брата Конфалюма, была исполнена царственности. Сейчас она пристально и сурово смотрела на Корсибара сквозь завесу сна.

— Ты спишь на королевском ложе, Корсибар. Скажи мне. почему так получилось?

— Я король, Хозяйка, — ответил он голосом сновидений, пользоваться которым его научили еще в детстве. — Вы видели мою звезду? Это королевская звезда. Звезда лорда Корсибара.

— Да, — согласилась она, — звезда лорда Корсибара. Я тоже видела ее. — И стала говорить о ее появлении, и о нем, и о его сестре, и о его отце, недавно сделавшемся понтифексом, о приходе и уходе короналей и понтифексов на протяжении тысяч лет и о многих других вещах. Но ее продолжительный монолог совершал такие неожиданные виражи и повороты, что спящее сознание Корсибара могло лишь схватывать общий смысл ее слов, а позднее и вовсе утратило возможность что-либо понимать. Она, казалось, все время говорила сразу о двух или трех взаимоисключающих вещах, и поэтому каждая фраза имела свои собственные антитезу и отрицание, спрятанные где-то в середине, а он был не в состоянии разглядеть ни одной цельной нити, проходившей от начала до конца речи Повелительницы Снов.

Наконец она умолкла, смерила его долгим холодным пристальным взглядом и удалилась, оставив его рассматривать пустую комнату. Спустя несколько секунд он проснулся смущенным и встревоженным. Корсибару казалось, что визит строгой старухи все еще отзывается в его душе, как отдается в теле вибрация от звона большого колокола, после того как колокол уже умолк. Он напряг память, чтобы восстановить содержание сна, воспроизвести тот извилистый путь, по которому текли слова леди Кунигарды.

Она признала его в качестве законного короналя, он ничуть не сомневался в этом. Разве она не назвала его несколько раз «лорд Корсибар» и не говорила о Конфалюме как о понтифексе? С другой стороны, она однажды упомянула его отца как «пленника». Пленника Лабиринта, как многие втихомолку называют понтифекса, или пленника недавних событий? Значение этого слова было неоднозначным. В ее речах имелись и другие двусмысленности, расплывчатые и неопределенные фрагменты предсказаний, которые, возможно, подразумевали наступающие трудности и перемены. Но кого эти трудности и перемены должны были касаться? Говорила ли она о Престимионе, который уже все это испытал, или о нем самом, или же о ком-то, кто пока еще не участвовал в событиях?

Сон не просто встревожил Корсибара, но даже напугал его. Правда, он не мог назвать причин испуга, так как понял из послания очень немного, но все же оно, казалось, раскрывало перед ним мистические бездны темной будущности, предвещало изменение его положения к худшему, ибо отсюда, с самой вершины общества Маджипура, ему оставался единственный путь — вниз. К тому же ему показалось, что сон предупреждает его об имеющихся на его пути опасных рифах. Но было ли так на самом деле, или же он просто поддался внезапно нахлынувшим сомнениям, которые обязательно должны были сопровождать его блестящий успех? Этого он не знал. С тех пор как он в последний раз уделял внимание своим сновидениям или обращался к толкователям снов, чтобы те помогли ему понять увиденное, прошло столько времени, что он успел начисто позабыть технику интерпретации сновидений.

Корсибар решил было вызвать Санибак-Тастимуна и попросить его истолковать сон, но понял, что детали увиденного с такой скоростью улетучиваются у него из памяти, что скоро су-сухирису будет не с чем работать. И постепенно неприятные ощущения покинули его.

«Сновидение — это хорошее предзнаменование, — твердо сказал он себе, прервав раздумья с наступлением утра. — Это означает, что леди Кунигарда признает мое право на власть и подает руку, чтобы поддержать меня на первых шагах моего царствования.

Да, не стоит сомневаться. Это хорошее предзнаменование, совершенно определенно — хорошее предзнаменование!

Да. Да!»

— Ты хорошо спал, брат? — спросила его Тизмет за завтраком.

— Я получил послание от Повелительницы Снов, — ответил Корсибар.

Сестра взглянула на него с внезапной тревогой, и прокуратор Дантирия Самбайл, сидевший вместе с ними за длинным столом, тоже повернул свою тяжелую куполообразную голову. На его лице был написан глубокий интерес.

— Все хорошо, — спокойно сказал он и улыбнулся. — Хозяйка сообщила мне о своей любви и полной поддержке. Нас ждет процветание и торжество, в этом нет и не может быть ни малейшего сомнения.

5

Начало ночи середины лета, волшебная ночь, когда солнце еще стоит высоко в небе, вместе с ним ярко сияет Великая луна и еще две меньшие луны, а в зените небосвода блистают три огромные красные звезды, образующие «пряжку» созвездия, именуемого Кантимпрейл, ясно видимые, несмотря на совместное сияние солнца и лун. Новая звезда тоже находится на своем месте, она глядит своим жестоким обжигающим бело-голубым глазом, не обращая внимания на свечение конкурентов, звезда, которая, по предсказанию Свора, является добрым предзнаменованием для Престимиона.

Престимион в этот поздний час в одиночестве расхаживал взад-вперед по палубе «Фурии»; его глаза настороженно сверкали, все чувства были обострены. Он не испытывал удовольствия от красоты ночи, озарявших ее несовместимых на первый взгляд огней и разбегавшихся в разные стороны теней. Жизнерадостность, которая всю жизнь была неотъемлемым качеством принца, похоже, покинула его. Яростное возмущение, порожденное событиями в Тронном дворе, сменилось устойчивым чувством разочарования, своеобразным постоянным внутренним холодом, вытеснившим прежний горячий гнев, но ценой этого абсолютного самообладания была, как могло показаться со стороны, полная утрата эмоций, потеря способности воспринимать удовольствие, равно как и боль.

Он взглянул на небо и увидел, что солнце решилось наконец скрыться за горизонтом. Великая луна пересекла небосвод, упала за гряду восточных холмов, и небом завладели звезды; к сияющей красным троице Кантимпрейла присоединились теперь мириады младших светил. И эта странная новая бело-голубая звезда из зенита упорно пронизывала мир своим яростным взглядом, напоминавшим сверкающий шип. На какое-то время, как ему показалось, всего на мгновение, он присел в шезлонг и закрыл глаза — это произошло через считанные секунды после заката — а когда он разомкнул веки, уже снова наступало утро и долина верхнего течения Глэйдж постепенно заливалась изумительной розовой медью рассвета.

Глэйдж здесь была очень широка. По левую руку от Престимиона, где все еще господствовала темнота, к реке сбегались жестоко изъеденные эрозией устья глубоких оврагов; они прятались в предутреннем тумане, а восходящее солнце раскрашивало завесы испарений в яркие цвета праздничных знамен. С другой стороны вдоль реки раскинулся большой город Пендивэйн; множество его конических красных черепичных крыш сияли в предутреннем освещении.

Невдалеке на севере, вверх по течению, на западном берегу реки можно было рассмотреть темное пятно. Это был, как Престимион хорошо знал, Макропросопос, центр текстильного искусства. Гобелены, драпировки и кружева, производимые там, пользовались постоянным, никогда не ослабевающим спросом во всем мире.

Капитан Димитаир Ворт быстро вела судно по реке. Вскоре они должны были уже увидеть на горизонте вершину Замковой горы, а еще через некоторое время предстояло начать подъем на эту неизмеримо огромную гору к расположенной на самой вершине королевской обители, где… где… Внезапно рядом с ним, как будто ниоткуда, появился Свор.

— Нынче утром вы очень рано поднялись, Престимион, — сказал он вместо приветствия.

— Я просто не уходил отсюда всю ночь.

— Навестили ли вас здесь добрые духи?

— Я видел только звезды и луны, Свор, — ответил Престимион, даже не пытаясь симулировать хорошее настроение, — и еще солнечный свет в необычно ранний час. И никаких духов, ни единого.

— Да, но они-то видели вас.

— Не исключено, — холодным тоном без каких-либо эмоций сказал Престимион, желая подчеркнуть полнейшее отсутствие интереса к этой теме.

— А потом они навестили меня, пока я спал. Могу я рассказать вам мой сон, Престимион?

— Расскажите, если это доставит вам удовольствие, — вздохнул Престимион.

— Дух, посетивший меня, — начал Свор, — был похож на манкулайна, обитающего у нас в Сувраэле, маленького жирного манкулайна с красной спиной, утыканной тысячей острых кинжалов, из гущи которых печально выглядывают два больших желтых глаза. Я шел по огромной пустынной равнине, и вдруг рядом со мною возник этот клубок, грозно ощетинившийся длинными иглами. Но я понимал, что это существо не хочет причинить мне никакого вреда, что это просто его естественный облик, и тут оно по-дружески спросило меня: «Вы что-нибудь ищете, Свор? И что же вы потеряли?» Я сказал манкулайну что я искал корону, не для себя, нет, а ту корону, которую вы потеряли в Лабиринте и которую я должен снова найти для вас. И он ответил на это… Вы слушаете меня, Престимион?

— Конечно. Я весь внимание.

Свор не обратил внимания на иронию.

— Он сказал мне: «Если вы на самом деле хотите найти ее, то спросите о ней в городе Триггойне».

— В Триггойне?

— Вам доводилось слышать что-нибудь о Триггойне, Престимион?

Тот кивнул с мрачным видом.

— Согласно легенде, это город, населенный одними волшебниками, где кишат бесчисленные маги, образующие единый ковен5 , где практикуются все стили и манеры колдовства, а в воздухе ночью и днем витают светящиеся голубым светом огненные духи. Насколько я себе представляю, он должен находиться где-то на дальнем севере, за непреодолимыми пустынями, в Синталмонде или Мичиманге. Вообще-то я никогда не думал о том, чтобы посетить это место.

— Это место бесчисленных чудес и красот.

— Неужели вы были там, Свор?

— Лишь в сновидениях. Мое спящее сознание смогло три раза побывать в Триггойне.

— Тогда, может быть, вы будете настолько любезны, что будущей ночью, когда закроете свои проницательные глаза, предпримете еще одно, четвертое, путешествие туда? И по совету любезного манкулайна расспросите там насчет того, как вернуть мою потерянную корону. А, Свор? — Престимион громко рассмеялся, но в его глазах не было и малейшего проблеска жизнерадостности. — И, подозреваю, вы узнаете у любезных волшебников Триггойна, что корона, которую мы ищем, находится всего лишь в нескольких тысячах миль позади нас, на реке Глэйдж, и нам достаточно отправить вежливое и милое послание лорду Корсибару, а он пришлет ее нам сюда на корабле.

— Что это вы говорите насчет Триггойна? — с живым интересом спросил появившийся в этот момент на палубе Гиялорис.

— Наш добрый герцог Свор во сне узнал, что нам следует обратиться туда в поисках путей возвращения короны; что там мы узнаем, где ее найти, — объяснил Престимион. — Но видите ли, Свор, мы же не на самом деле потеряли корону, потому что никогда ею не владели, и вряд ли можно говорить о возвращении того, что нам не принадлежало. Мне говорили, что такая небрежность в использовании слов может быть опасной для волшебника.

Поставьте не туда в своем заклинании одно-единственное коротенькое словечко или даже слог — и вы с удивлением обнаружите, что подвластный вам демон раздирает вас на части в полной уверенности, что вы сами приказали ему это сделать.

Гиялорис бесцеремонным взмахом руки отмел неуклюжую попытку Престимиона пошутить.

— Я послушался бы Свора. Раз ему во сне было сказано, что мы сможем получить помощь в Триггойне, значит, нужно отправиться в Триггойн.

— А если ему во сне прикажут вести поиск среди метаморфов в Илиривойне или просить помощи у диких племен в снежных горах Граничья Кинтора, вы с такой же готовностью кинетесь туда? — осведомился Престимион, и в голосе его прозвучала неприкрытая насмешка.

— Во сне говорилось о Триггойне, — упрямо твердил Гиялорис. — И я думаю, что, если мы не найдем в Замке той поддержки, на которую надеемся, нам стоит отправиться в Триггойн.

Он буквально вцепился в эту идею, бесконечно разъясняя ее и вдаваясь в подробности, а «Фурия» тем временем быстро проскочила Пендивэйн и уже приближалась к Макропросопосу, где Димитаир Ворт намеревалась ненадолго остановиться, чтобы пополнить судовые припасы. Сон Свора о Триггойне вернул Гиялорису энтузиазм и надежду, его глаза от одной лишь мысли об этом месте, затерявшемся где-то в просторах севера, вновь обрели блеск и страсть.

Мудрые волшебники Триггойна непременно вернут встревоженный мир на путь истинный, настаивал Гиялорис. Его вера в них, говорил он, была безграничной. В Триггойне должны быть известны все тайны власти. Оказалось, что он уже давно решил когда-нибудь совершить паломничество туда просто ради блага собственной души, наняться там в услужение к кому-нибудь из верховных магов и попросить, чтобы в качестве платы его обучили основам этого великого искусства. Конечно, Престимион не станет отказываться от помощи Триггойна, если другие способы не принесут успеха, конечно нет! Конечно! Объединенное в едином порыве могущество чародеев даст Престимиону силу, благодаря которой тот сможет вернуть нарушенное положение вещей в мире к должному состоянию. Он верит в это всей душой, уверял Гиялорис. И так далее, и тому подобное, пока судно не оказалось у входа в гавань Макропросопоса.

Но там их ждал чрезвычайно неприятный сюрприз. Видимо, к делу были привлечены все ткачи Макропросопоса, и их усилиями набережная украсилась развевающимися флагами с портретами, на которых можно было безошибочно узнать Корсибара, и зелеными с золотом — королевских цветов — знаменами. Конечно, новый корональ обязательно должен был посетить Макропросопос, и город поспешно готовился приветствовать его должным образом.

— Можно ли приобрести то, что вам нужно, в каком-нибудь другом городе выше по течению? — спросил Престимион у Димитаир Ворт.

— Да, в Апокруне или в Стэнгард-Фолз. Можно потерпеть даже до Нимивана, хотя эти два предпочтительнее.

— Тогда пусть это будет Алокрун или Стэнгард-Фолз. Или Нимиван, или любое другое место по вашему усмотрению.

И они поплыли дальше, не останавливаясь в Макропросопосе.

Зрелище бесчисленных портретов Корсибара, трепетавших на ветру над набережной Макропросопоса, еще сильнее возбудило Гиялориса. Все фантазии о помощи со стороны волшебников, обитавших в Триггойне, сразу вылетели у него из головы, и теперь он доказывал, что им необходимо как можно быстрее добраться до Замка, а там прямо и открыто, с такой же смелостью, какую продемонстрировал Корсибар в Тронном дворе Лабиринта, объявить о прибытии законного короналя лорда Престимиона.

— Мы найдем способ добыть корону для вас, — сказал он Престимиону, — и вы пройдете в ней прямо через арку Дизимаула, а мы, вооруженные до зубов, будем идти рядом с вами и делать на каждом шагу знак Горящей Звезды.

— Корону… — протянул Престимион. — Горящей Звезды…

— Да, корону! И когда все они вылезут из домов, чтобы посмотреть, кто прибыл, вы объявите себя перед ними лордом Престимионом, подлинным короналем, согласно изначальному намерению лорда Конфалюма, и заставите их встать перед вами на колени. Они сразу же сделают это, как только увидят в вас истинную царственность. Им сразу же станет ясно, что все претензии Корсибара не имеют никакой законной силы, что он самозванец. А вы взойдете на трон, примете присягу от обитателей Замка и положите конец всей этой глупости.

— Так легко и просто, — без выражения произнес Свор. — Браво, Гиялорис!

— Да, браво! — воскликнул Септах Мелайн совсем другим тоном. Его глаза метали молнии. Было видно, что он тоже оказался в первый момент захвачен грубой решительностью этого плана, тем более что ярость, которую он испытывал с первого же момента захвата власти Корсибаром, почти не уступала чувству Гиялориса. — Этот план просто не может провалиться, — заявил Септах Мелайн. — Чиновники в Замке просто бесхребетные трусы и бездельники, и храбрости у них ничуть не больше, чем у стада блавов, а кости мягче, чем у громварков, живущих в болотах. Для них не имеет никакого значения, кто будет короналем — лорд Корсибар или лорд Престимион; им нужно лишь, чтобы кто-нибудь указывал им, что делать, а эту их потребность может удовлетворить тот, кто окажется там первым. И, пока Корсибар забавляется плаваньем по Глэйдж и объедается на королевских банкетах в гостях у обывателей Пендивэйна, Макропросопоса или Апокруна, Престимион может захватить Замок и трон с такой же легкостью, как ощипать ягоды с лозы винограда-сокки.

Эта искренняя поддержка еще больше усилила волнение Гиялориса. Еще несколько минут эти двое, не замечая ничего вокруг, с нарастающим жаром обсуждали между собой контрпереворот, покуда полностью не убедили друг друга в том, что нет ничего проще, чем превратить Престимиона в полноправного короналя при помощи всего лишь обращения к закону и здравому смыслу.

А когда по прошествии некоторого времени их пыл пошел на убыль, а порыв немедленно восстановить справедливость начал стихать, к ним повернулся Свор. В его глазах читалось презрение.

— Это самая безумная чушь, господа мои. Вы что, оба лишились рассудка? Если бы трон мог занять любой из принцев, которому пришло бы в голову, проходя мимо, потребовать его, то новый корональ появлялся бы у нас каждый раз, когда старому понадобилось бы покинуть Замок более чем на день.

Оба друга уставились на него, пораженные язвительной насмешкой в его тоне. Ни один не мог найти достойного ответа.

— Не забывайте также, — добавил Престимион, — что понтифекс Конфалюм так и не осудил вслух захват трона своим сыном и никогда не осудит. «Дело сделано, — вот что понтифекс сказал мне, когда мы последний раз говорили с ним в Лабиринте. — Власть теперь принадлежит Корсибару». Так он сказал и так себя ведет.

— Незаконно, — заметил Септах Мелайн.

— Умоляю вас, подскажите, какую же юридическую претензию я смогу предъявить? Разве меня когда-нибудь публично называли наследником короналя? Корсибар, по крайней мере так считается, имеет благословение понтифекса. И если мне так или иначе удастся завладеть Замком, то в глазах людей узурпатором буду выглядеть именно я, а не Корсибар. Если удастся…

Септах Мелайн и Гиялорис безучастно посмотрели друг на друга и снова промолчали. Но спустя несколько минут Септах Мелайн, чуть заметно пожав плечами, признал мудрость слов Престимиона.

А Свор резко сказал, обращаясь к обоим:

— Выслушайте меня. У нас уже выработан стратегический план, согласно которому, мы должны прибыть в Замок как лояльные подданные короналя лорда Корсибара, притворно преклонить перед ним колени и при этом тайно и тщательно готовить почву для его ниспровержения и возведения на престол принца Престимиона. На это потребуется время; возможно, пройдут годы, прежде чем всем станет ясно, насколько Корсибар непригоден для трона. Но, умоляю вас, давайте следовать этому плану, поскольку ничего лучшего у нас нет, и откажемся впредь от импульсивных разговоров насчет того, чтобы попросту объявить Престимиона королем и ждать, пока народ ляжет перед ним, расслабится и приготовится получать удовольствие.

Апокрун тоже встретил их портретами Корсибара, и Престимион приказал плыть мимо. Но Димитаир Ворт заявила, что теперь уже совершенно необходимо где-то причалить к берегу и приобрести все необходимое, а наилучшее место для этого — город Стэнгард-Фолз. Престимион согласился на это. Когда же «Фурия» встала у пирса, он с удовольствием обратил внимание на то, что их не приветствуют с берега портреты Корсибара.

Город Стэнгард-Фолз был славен двумя невиданными чудесами. Первым из чудес являлся водопад, вернее, целый каскад водопадов, возникший на грандиозном разломе поверхности земли, от которого долина резко понижалась к западу. Тот же самый геологический катаклизм, который породил стангардский ландшафт, выкинул в реку выше города по течению гигантскую, в милю длиной, скалу — цельную гладкую плиту розового гранита, похожую по форме на лежащую на боку краюху хлеба — разделившую русло Глэйдж на два рукава. Один из них, с восточной стороны огромного монолита, представлял собой собственно реку; вода в нем плавно и величественно текла мимо города к югу в своем неудержимом стремлении к отдаленному морю. Второй, западный, рукав был намного уже, и в нем, бурля, несся мощный поток, отходивший под острым углом от главного русла реки. Поток переваливал через край разлома, образовывая каскад из водопадов и порогов, по которому неисчислимые миллионы тонн бурлящей молочно-белой воды стремительно падали с высоты семи тысяч футов в расположенную далеко внизу чашу.

Рев водопадов Стэнгарда, грохот струй, разбивавшихся в мельчайшую водяную пыль о каменное ложе реки, можно было расслышать издалека, на добрую сотню миль вверх и вниз по реке, а уж вблизи от того места, где западный рукав Глэйдж обрывался в бездну, этот шум становился просто невыносимым. Там, где река начинала свой безумный спуск в долину, по обоим берегам были устроены смотровые площадки, откуда любопытные могли наблюдать, как кипящие воды низвергаются все ниже и ниже и скрываются наконец в вековечном тумане, пересеченном бесчисленными большими и малыми радугами. Но при этом зеваки должны были плотно затыкать уши ватой; в противном случае им угрожала вполне реальная опасность оглохнуть.

Но в этот раз ни сам Престимион, ни его спутники не заинтересовались чудесным зрелищем водопадов. Их привлекал иной вид, открывающийся из этих мест: с того рукава реки, в котором они находились, откуда не был виден бурлящий каскад, путешественники впервые увидели на северо-востоке величественный контур Замковой горы.

Нужно было всего лишь миновать излучину там, где река поворачивала на восток, прямо напротив блестящего розового монолита, породившего водопад, и она непостижимым образом возникала перед вами, подавляя своей огромностью большое наклонное плато, из которого вырастала. Земля плавно, но безостановочно поднималась по направлению к северу, а затем совершала головокружительный скачок на невообразимую высоту, отчего вся картина сразу обретала мистическое великолепие. Если смотреть из Стэнгард-Фолз, то казалось, что сверкающая серо-белая каменная громада, которая была Замковой горой, плавала в воздухе, как будто принадлежала какому-то другому миру, миру, который, протягивая сверху колоссальную руку, плавно сливался с небом Маджипура.

Она во много раз превосходила любую из прочих величайших гор Маджипура и, возможно, любую из гор всех планет во всей вселенной. Если подняться еще выше по реке, то Гора превращалась в необъятно широкую стену, уходящую в небеса, как поставленный на ребро материк. Но в этой части долины Глэйдж путешественников отделяла от нее тысяча миль, если не больше. Отсюда можно было, сделав некоторое усилие, представить себе ее коническую форму с широким основанием и узкой вершиной, с облачным поясом где-то посредине. И даже, пожалуй, убедить себя в том, что видишь сверкающие искорки, представляющие собой некоторые из пятидесяти могущественных городов, уцепившихся за склоны Горы, и Замок, который разлегся на самой вершине высочайшего из ее пиков, на высоте в тридцать миль.

— Ну наконец-то! — воскликнул Гиялорис. — Можно ли где-нибудь найти еще хоть что-то столь же прекрасное? Всякий раз, когда я вижу ее, меня охватывает озноб от благоговейного восхищения, мне хочется плакать. — И он, забывшись, хлопнул стоявшего рядом с ним Свора по спине, отчего тот чуть не подлетел в воздух. — Ну, мой храбрый Свор? Что вы скажете? Разве это не самое великолепное зрелище во вселенной?! Да посмотрите вы туда, Свор! Поднимите глаза!

— Да, это прекрасный вид, действительно совершенно изумительный, — ответил Свор, предварительно откашлявшись и пошевелив сначала одним плечом, а затем другим, как будто желал убедиться в их целости. — Вы правы, мой друг, вид великолепен, и я искренне восхищаюсь им, несмотря даже на то, что вы в своем порыве энтузиазма чуть не лишили меня зубов.

Престимион смотрел на этого монарха гор, и его глаза блестели. Он ничего не говорил, только смотрел и смотрел. Через несколько минут Септах Мелайн склонился к уху невысокого принца и прошептал:

— Вот ваш замок, мой лорд.

Престимион кивнул, но ничего не сказал в ответ.

Они постарались насколько возможно сократить свое пребывание в Стэнгард-Фолз. Сошедший на берег вместе с капитаном Нилгир Сумананд сообщил, что в этом городе тоже вывешены портреты лорда Корсибара. Их было не так много, как в Макропросопосе, но вполне достаточно для того, чтобы заключить — местные жители информированы о переменах во власти и не возражают против них.

Плаванье продолжалось. Город за городом сменяли друг друга на берегах реки: Нимиван и Трейз, Гидасп и Даванампия, Митрипонд и Сторп. В плодородной долине Глэйдж обитали миллионы людей. Но тут долина кончалась, переходя в предгорья, поднимавшиеся до огромного плато, посреди которого круто вздымалась к небу сама колоссальная Гора. Теперь, когда пассажиры «Фурии» смотрели на север, им казалось, что река стекает прямо с небес, а их отважному суденышку приходилось порой карабкаться по едва ли не вертикальным водным стенам.

По обеим сторонам Глэйдж появились многочисленные притоки — реки, речки и ручьи, берущие начало высоко на склонах Горы. И по мере того как они проходили мимо каждого очередного устья, Глэйдж становился все более мелководным, постепенно превращаясь из могучего потока, по которому они так долго плыли, в одну из множества рек, образовывавших, сливаясь воедино, ту величественную реку, что осталась у них за спиной. И поселения здесь — Джеррик, Ганбол, Саттинор, Вров — были не такими, как те, что остались ниже по реке. Это были не большие процветающие города, а скорее рыбацкие деревни, почти полностью скрытые в густой темно-зеленой листве предгорных лесов, которые доходили до самого края воды. В Амблеморне их речное путешествие закончилось. Здесь Глэйдж зарождалась из множества ручьев, сбегавших с отрогов Горы, и дальше водного пути не было. Путники распрощались с Димитаир Ворт и ее командой и приступили к поискам парящих экипажей, на которых предстояло совершить остаток пути до Замка.

На это потребовалось несколько дней, так что Престимиону и его спутникам поневоле пришлось задержаться в Амблеморне, огромном древнем городе, где узкие извилистые улицы сплетались в запутанные лабиринты, а стены, сложенные из дикого камня, были плотно увиты одеревеневшими от старости виноградными лозами.

Из Пятидесяти Городов, приютившихся на груди Горы, Амблеморн был самым старым. Именно отсюда около двенадцати тысяч лет назад первопоселенцы начали завоевание Горы, забираясь вверх по голым скалам и устанавливая машины, которые принесли тепло, свет и воздух на холодные и безжизненные до того высоты. Шаг за шагом они расширяли освоенные территории, пока наконец вся гигантская гора не превратилась в царство вечной ароматной весны, даже ее вершина, соприкасавшаяся с вечной мглой космоса. В центре Амблеморна стоял памятник из казавшегося прозрачным черного велатисского мрамора, окруженный невысокими халатинговыми деревьями, круглый год увенчанными коронами темно-красных и золотых цветов, ронявших лепестки на надпись, извещавшую о том, что некогда здесь проходила граница жизни:

«ВСЕ, ЧТО ВЫШЕ ЭТОГО МЕСТА,

НЕКОГДА БЫЛО БЕЗЖИЗНЕННЫМ».

Зеленые с золотом знамена нового короналя были развешаны по всему Амблеморну. Кто-то водрузил одно даже на пьедестал памятника.

Престимион постарался не обращать на это внимания. Он сосредоточился на высокой отливающей глянцем мраморной стеле и позволил своим мыслям уйти на тринадцать тысяч лет назад, к основанию мира, к прибытию на Маджипур первых поселенцев, созданию первых городов, за которым последовало завоевание Горы, расширение сферы обитания людей в доселе непригодные для жизни высоты, на сырые, холодные, почти лишенные воздуха склоны этой немыслимо высокой горы.

Какой победой должно было явиться для них завершение этих работ! А затем им предстояло тысячи и тысячи лет жить в мире и гармонии на этой гигантской планете, в теплом и красивом мире, строить один за другим огромные прекрасные города, в которых без труда размещаются пятнадцать миллиардов душ, не испытывая необходимости хищнически грабить изумительные богатства этой земли…

Там были и другие памятники — жителям Амблеморна. Он заметил, что кто-то смотрит на него, и вдруг представил себе, что тот думает: «Это Престимион, который должен был стать короналем, а теперь он никто». На мгновение вся кровь в нем вскипела, а голова закружилась от ярости, вызванной невыносимой потерей.

Но Престимион мгновенно овладел собою. «Нет, — сказал он себе, — нет, они здесь и понятия не имеют, кто я такой, а если и имеют, то что из того? Разве есть что-то постыдное в том, чтобы не быть короналем? А потом, возможно, наступит время, когда мир исправится и все придет в порядок, или же я погибну, стремясь вернуть его на верный путь, и тогда все это не будет иметь для меня никакого значения».

Как только нанятые парящие экипажи были готовы, путешественники отправились в путь.

Из Амблеморна можно было подниматься на Гору разными путями. Пятьдесят Городов располагались на склонах Горы ярусами, образуя четыре больших кольца, разделенных между собой немалыми расстояниями. Амблеморн был одним из двенадцати Городов Склона — так именовалось нижнее кольцо. Из этого города выходили две главные дороги, одна вела на запад, в соседний Дундлимир, а другая — на восток, в направлении Норморка и Морвола. Они выбрали более удобный дундлимирский путь, по которому, пройдя мимо Пламенной долины — потрясающего мрачной красотой вулканического района, пересеченного алыми потоками раскаленной лавы, испещренного курящимися фумаролами6 и гейзерами, извергавшими ввысь струи кипящей воды и пара — они могли попасть на хорошую дорогу, ведущую дальше вверх.

В районе Пламенной долины подъем был относительно пологим, дорога шла вдоль склона, и сто миль, отделявших их от уровня девяти Свободных Городов, — так называлось следующее кольцо, опоясывавшее Гору — они преодолели довольно быстро. Дорога привела их к крутому повороту вокруг круто поднимавшегося вверх горного хребта и ушла дальше к западу, где находились Каслторн, Гимкандэйл и Вугел.

Септах Мелайн ратовал за то, чтобы двигаться через Каслторн, но Свор доказал, что этот путь окажется слишком долгим, так как дорога там слишком уж извилистая, и поэтому Престимион и его спутники обошли этот город стороной поверху, направляясь к лежавшему дальше на запад Гимкандэйлу. Этот город был знаменит своими террасами, с которых открывался вид на серые пустыни, раскинувшиеся в сердце Алханроэля. Чтобы попасть туда, путешественникам пришлось описать от своей отправной точки у истоков Глэйдж дугу приблизительно в девяносто градусов вокруг Замковой горы. Оттуда пришлось снова выбирать маршрут, и после непродолжительных споров они остановились на дороге, ведущей по крутому, похожему на пилу хребту, именовавшемуся Стеной Стиамота, где в изобилии обитали дикие саблезубые хрисса-волки, день и ночь страшно завывавшие в своих недосягаемых пещерах, и далее, через лиственные леса, растущие вдоль тракта Симинэйва, в сторону Стрэйва, Грила и Минимула, ближайших из одиннадцати Сторожевых Городов.

Судя по различным признакам, которые то и дело попадались им в пути, здесь знали о том, каким способом лорд Корсибар получил власть, но, похоже, нисколько не возмущались этим. Престимион внешне не обращал на все это внимания. Зато Гиялорис, видя развевавшиеся тут и там знамена цветов Корсибара, что-то бормотал про себя, сжимал кулаки и в бессильной ярости закатывал наливавшиеся кровью глаза.

Правда, он не пытался вернуться к обсуждению своего оптимистического, хотя и неосуществимого плана: передать трон Престимиону путем его элементарного захвата и поставить народ перед свершившимся фактом.

Престимион недвусмысленно дал понять, что не желает слушать такого рода разговоры и тем более участвовать в них. Однако эта мысль с неубывающей силой продолжала будоражить Гиялориса и даже Септаха Мелайна.

Они добрались почти до середины Горы. До тех пор пока они попадут в настоящее высокогорье, скрытое сейчас непроницаемой мантией белых облаков, вечно защищавших грудь горы от нескромных взоров, нужно было преодолеть еще около двенадцати миль вверх, которые выливались в несколько сотен миль дороги, извивающейся в разных направлениях по склонам. Но они уже далеко ушли от равнин континента. Воздух на этой высоте был свежим и насыщенным электричеством, а свет таким, какого никогда не бывает в низинах. Со всех сторон виднелись окаймленные радужными полосами, порожденными горным освещением, башни и зубчатые стены великих городов Горы, смело взгромоздившихся на карнизы, оседлавших уступы на лике Горы, горделиво взиравших с высот обрывов.

Их дорога пролегала между Стрэйвом, где к архитекторам относились как к полубогам и ни одно здание не походило на другое, и Грилом, являвшем в этом отношении полную противоположность соседу: там строгие строительные кодексы допускали всего лишь пять форм для зданий, и не более того. Прямая лента тракта, сверкавшего, как стекло, под полуденным солнцем, вела оттуда еще выше, на уровень девяти Внутренних Городов.

Теперь выбор маршрута не представлял сложности: здесь, в закрытой вечными облаками центральной части, конус горы резко сужался. В каждый из девяти Высших Городов можно было попасть из любой точки, расположенной ниже, но над ними местность становилась труднопроходимой, и у того, кто желал подняться выше, оставалось лишь несколько определенных дорог, из которых только считанные могли довести до самого Замка. Самой удобной из них была та, что проходила от Бомбифэйла к Большому Морпину, и путешественники, пройдя по диагонали огромный гладкий склон Горы, вышли к большому плоскогорью, над которым располагался прекрасный Бомбифэйл, город Великого адмирала Гонивола. Развевавшиеся повсюду знамена Корсибара омрачали им дух.

Когда они прибыли в Бомбифэйл, уже наступила темная безлунная ночь, так что они были лишены возможности восхититься красотой этого города, которой он был обязан властителю из незапамятной древности лорду Пинитору, единственному во всей истории Маджипура короналю, родившемуся в Бомбифэйле. Пинитор всю жизнь продолжал расширять и украшать свой родной город. Длинные медлительные караваны вьючных животных волокли из пустынь Велализиера вверх по Горе неисчислимые тонны оранжевого песчаника, шедшего на строительство зубчатых городских стен, которые были видны издалека. На отдаленном и неприветливом восточном побережье Алханроэля существовали шахты, где в огромных количествах вырубали сверкающие плиты лазурита, встречавшегося лишь по берегам Великого океана. Он использовался для отделки и украшения стен. Именно по приказу короналя лорда Пинитора зубчатые городские стены были украшены множеством изумительно изящных высоких острых, как иглы, башен, благодаря которым Бомбифэйл не походил ни на один другой город в мире.

Но усталые путешественники не видели почти ничего из этих красот. Было поздно и темно. Лишь новая звезда вызывающе светилась в непроглядной тьме неподалеку от зенита.

— Смотрите, она следует за нами повсюду! — весело воскликнул Свор. Ведь именно эту звезду он назвал добрым знамением. Но Престимион устало глядел на яркую точку, и в его душе возникало все больше сомнений в правоте маленького герцога. Слишком странным было появление этой звезды, что-то жестокое было в ее мощном и ослепительном сиянии.

Они нашли жилье себе и всем сопровождающим в маленькой скромной гостинице на окраине города. Устроившись, они заказали ужин у неприветливого сонного хозяина, который согласился покормить их в неурочный час лишь после того, как узнал, что среди прибывших находится один из знатнейших вельмож Маджипура принц Малдемарский.

Им прислуживали две мрачные девушки из расы хьортов и хромой одноглазый чернобородый человек, который, судя по шрамам на лице и хмурому виду, в прошлом принял самое непосредственное участие в какой-то кровавой истории. Ставя перед новым постояльцем бутыль с вином и блюдо с тушеным мясом, он низко нагнулся и своим единственным налитым кровью глазом пристально вгляделся в лицо Престимиона, как если бы тот был представителем вида разумных существ, который никогда прежде не встречался на Маджипуре.

Несколько невыносимо долгих мгновений он оставался в этом положении, а Престимион отвечал ему спокойным взглядом. Затем пальцы одноглазого зашевелились в торопливой и грубой попытке сделать знак Горящей Звезды, он усмехнулся широкой уродливой усмешкой, показав желтые щербатые зубы, и, припадая на ногу, отправился на кухню.

Гиялорис, видевший все это, привстал с места.

— Я убью его, мой лорд! Я оторву ему голову! Престимион взял богатыря за руку.

— Успокойтесь, Гиялорис. Не надо никому отрывать голову и не надо называть меня лордом.

— Но он же смеялся над вами!

— А может быть, и нет. Вдруг он мой тайный сторонник Гиялорис разразился громким горьким хохотом.

— Да. ваш тайный сторонник. Ну и, конечно, прекрасный образчик человеческой природы. Ну что ж, узнайте его имя и, когда станете королем, назначьте его Верховным канцлером.

— Успокойтесь, — повторил Престимион. — Успокойтесь, Гиялорис.

Но он тоже был глубоко задет, поскольку и сам не сомневался в том, что одноглазый калека желал задеть его. Неужели он пал настолько низко, что слуги в захудалой гостинице, ничего не опасаясь, позволяют себе свободно потешаться над ним? Престимион держал свои чувства при себе, но был доволен, когда они рано утром покинули жалкое пристанище. Он был также рад, что ему не пришлось до отъезда вновь увидеть одноглазого, так как знал, что в случае еще одной насмешки он мог бы и не сдержаться.

Бомбифэйл от нижних пределов Замка отделял лишь один длинный дневной переход. Гиялорис никак не мог успокоиться после оскорбления в таверне и вновь принялся доказывать, что Престимиону следует немедленно и решительно начать отстаивать свои права на трон. Престимион не стал его слушать.

— Если вы не в состоянии найти никакой другой темы для разговора, — сказал он, — то можете выйти из парящего экипажа и пройти оставшуюся часть пути до вершины пешком.

Гиялорис, надувшись, умолк, но час спустя вернулся к тому же разговору, и Престимиону вновь пришлось просить его замолчать.

Теперь они ехали по хорошо знакомым местам. Им доводилось десятки, даже сотни раз бывать здесь; каждый из них часто спускался от Замка по этой крутой горной дороге, вымощенной ярко-красными каменными плитами, чтобы окунуться в беспредельное море удовольствий, представляемых богатыми и преисполненными роскоши городами в густонаселенном поясе верхнего уровня. Большой Морпин был на Горе средоточием развлечений, где лорды всех возрастов забавлялись, съезжая по полированным желобам, катаясь в тележках по извилистым рельсам, взмывающим вверх, ныряющим вниз и поворачивающим под головокружительными углами, проплывая в силовых полях по фантастическим пещерам, а потом отдыхали под навесами из золотой парчи, попивая сладкое вино и закусывая его благоуханными щербетами.

Но сегодня у них не было ни времени, ни желания кататься с горок и пить вино. Они миновали Большой Морпин стороной и поспешили дальше по десятимильному отрезку дороги, именуемой Большим Калинтэйнским трактом, который вел через поля вечно цветущих цветов к Замку.

Перед ними была вершина Горы. Это была наивысшая точка Маджипура, которая когда-то, до создания погодных машин, была погружена в вечную ледяную ночь. Но появление атмосферы, благодаря которой это место обрело мягкий умеренный климат, никак не изменило топографию главного пика.

Горы: он, как и в глубокой древности, представлял собой беспорядочное нагромождение острых как ножи, нацеленных в небо, словно черные сталагмиты, тонких стрел из несокрушимого базальта. А посреди этого нагромождения каменных шипов, надменно возвышаясь над ними, располагался огромный гранитный горб, почти правильной формы купол, являвшийся вершиной Горы. На нем и покоился Замок — обитель короналей Маджипура.

Замок! Огромный, неописуемо прекрасный Замок, состоявший из неисчислимых тысяч помещений, раскинувшийся на сотнях акров; он сам фактически являлся настоящим городом! Он уцепился за вершину Горы, как гигантский каменный и кирпичный спрут, беспорядочно во всех направлениях разбросавший щупальца вниз по склону.

Большой Калинтэйнский тракт подходил к Замку с южной стороны и заканчивался на большой открытой площади Дизимаула, вымощенной гладкими зелеными плитками из настоящего фарфора, в центре которой была выложена огромная золотистая Горящая Звезда. На противоположной стороне площади возвышалась величественная арка Дизимаула, сквозь которую должны были проходить все посетители Замка.

Слева от арки стояло караульное помещение, а под сводом находились высокие ворота тонкой кузнечной работы, укрепленные на вмурованных в опоры огромных петлях. Эти ворота имели чисто декоративное значение и никогда не закрывались, ибо здесь не ожидали появления каких-либо вражеских армий — на всем протяжении своей истории Маджипур почти не знал войн.

Но сейчас ворота оказались закрытыми. Их створки были сомкнуты перед прибывшими и напоминали ограду из копий, воткнутых в землю.

— Вы видите? — спросил Престимион; от изумления у него перехватило дыхание. — Неужели закрыто?

Вам когда-нибудь приходилось видеть эти ворота закрытыми?

— Никогда, — отозвался Гиялорис.

— Никогда, — подтвердил Свор. — Для меня новость, что они вообще могут закрываться.

— Оказывается, могут, — прогремел Гиялорис. — Вот они, перед нами, закрытые и запертые на большой замок. Что это значит, господа? Как они могут закрыть перед нами ворота? Замок — наш дом!

— А так ли это? — негромко заметил Престимион.

Тем временем Септах Мелайн перешел через площадь, подошел к караульному помещению и рукоятью шпаги постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, сильнее, и крикнул:

— Эй, вы, там!

Через некоторое время дверь медленно открылась, и из караулки появились двое чиновников канцелярии Замка, одетых в униформу. Один из них был мрачного вида хьорт с ледяным взглядом, необыкновенно широким ртом и чешуйчатой кожей оливкового цвета; второй — человек — выглядел ничуть не симпатичнее: лицо его было почти таким же плоским и широким, как у хьорта, а голова поросла редкими пучками беспорядочно торчавших в разные стороны жестких рыжеватых волос. У обоих на поясах висели богато украшенные мечи, в последнее время вошедшие в моду среди обитателей Замка.

— Что это за шутки? — спросил Септах Мелайн, увидев их. — Откройте-ка нам ворота!

— Ворота закрыты, — с довольным видом ответил хьорт.

— Я уже заметил это. Иначе я не стал бы впустую тратить слова.

Откройте их. С вашей стороны было бы разумно не заставлять меня повторять третий раз.

— Врата Дизимаула закрыты по приказу короналя лорда Корсибара, — сказал лохматый. — Нам приказано не открывать их, пока он собственной персоной не прибудет в Замок.

— Да неужели? — язвительно произнес Септах Meлайн. Его рука легла на эфес шпаги. — Вы хоть понимаете, кто мы такие? Я вижу, что не понимаете.

— Ворота закрыты для всех приезжих, кто бы они ни были, — сказал хьорт, в голосе которого теперь слышалась тревога. — Этот приказ мы получили от Верховного канцлера герцога Олджеббина, который едет сюда из Лабиринта вместе с короналем. Никто не должен входить сюда до их прибытия. Никто.

Гиялорис глубоко вздохнул и, сделав несколько шагов, встал рядом с Септахом Мелайном. Престимион заставил себя остаться на месте, но все же не смог сдержать нечленораздельный звук, похожий на рычанье разъяренного пса.

Чиновники выглядели уже по-настоящему встревоженными. Из караульного помещения появились несколько гвардейцев; они выстроились рядом с чиновниками.

— Я принц Престимион Малдемарский, — проговорил Престимион, из всех сил стараясь говорить спокойно, — думаю, что вы меня знаете. У меня есть в Замке собственные апартаменты, и я хотел бы попасть туда. Как и мои спутники, чьи имена, полагаю, вам тоже известны.

— Я узнал вас, принц Престимион. — Хьорт поклонился. — Но, однако, не имею позволения открыть эти ворота ни перед вами, ни перед кем-либо еще, пока корональ не прибудет в свою резиденцию.

— Ты, мерзкая жаба, корональ здесь, он стоит перед тобой! — взревел Гиялорис и, как разъяренный бык, ринулся на чиновника. — На колени! Немедленно на колени!

На помощь хьорту кинулись двое гвардейцев. Гиялорис без малейшего колебания схватил одного их них за одежду, поднял над головой и швырнул. Солдат с ужасным хрустящим звуком врезался в стену караулки возле двери, упал наземь и больше не шевелился.

Второй, вооруженный вибромечом, потянулся за своим оружием, но оказался слишком медлительным: Гиялорис поймал его левой рукой, развернул и резко дернул вверх за запястье, отчего рука солдата сломалась, как сухая деревяшка. Тот скорчился от боли, а Гиялорис нанес ему сильный удар в горло ребром ладони, отчего солдат замертво растянулся на мостовой.

— Ну-ка, вы, — крикнул Гиялорис оставшимся стражникам, которые в страхе и изумлении смотрели на трупы своих товарищей, — подходите, сколько есть! Всех убью, один останусь! — по-мальчишески добавил он. Никто из солдат не пошевелился. Септах Мелайн тем временем, выхватив шпагу — его любимое оружие представляло собой не то широкую шпагу, не то узкий длинный меч, — наступал на хьорта и второго чиновника. Охваченный холодной, но сдерживаемой яростью, он буквально танцевал перед ними, двигаясь с театральным изяществом, легонько покалывал их острием клинка и пугал злобными гримасами, не нанося, однако, серьезных ран. Его длинные худые, но неутомимые руки двигались с неуловимой глазом быстротой. От его атак не было никакой защиты. И никогда не было. Оба чиновника вытащили свои мечи, но это было декоративное оружие, почти непригодное для боя, да и держали они его неловко, как новички, которыми, видимо, и являлись. Септах Мелайн, непринужденно рассмеявшись, молниеносным ударом выбил меч из руки хьорта, а следующим движением так же легко обезоружил лохматого.

— А теперь, — сказал он, — я буду вырезать из вашей кожи одну за другой изящные полоски, пока кто-нибудь не сообразит, что открыть перед нами эти ворота будет полезнее для здоровья. — И он неуловимым выпадом располосовал голубой форменный камзол хьорта от плеча до пояса.

Где-то вдали раздался сигнал тревоги. Из-за ворот донеслись крики.

Второй чиновник извернулся и попытался проскочить мимо Гиялориса и трупов стражников в дверь караулки. Септах Мелайн поднял шпагу и сделал выпад, намереваясь воткнуть клинок между лопатками человека, но его остановил Престимион. Он выхватил из ножен свой меч и скрестил его с оружием Септаха Мелайна. Тот сдержал удар и повернулся, автоматически приняв оборонительную позицию. Но, увидев, что перед ним стоит Престимион, сразу опустил шпагу.

— Это безумие, — резко бросил Престимион. — Назад, в экипаж, Септах Мелайн! Мы не можем сражаться со всем Замком. Через пять минут здесь будет сотня гвардейцев.

— Это уж как пить дать, — ухмыльнулся Септах Мелайн. Он сильно пнул рыжеволосого чиновника ногой в зад, отчего тот влетел в дверь караульного помещения и растянулся на полу, затем, развернув опешившего хьорта, тем же способом отправил его вслед за коллегой и поймал Гиялориса за руку как раз в тот момент, когда тот собрался ринуться на гвардейцев. Свор, по обыкновению наблюдавший за развитием событий с безопасного расстояния, тоже подскочил и вцепился Гиялорису в другую руку.

Вместе с Септахом Мелайном они увели богатыря, который продолжал громогласно уверять, что сейчас разделается со всеми возможными противниками, сколько бы их ни было.

Они погрузились в парящий экипаж, и Престимион приказал своей свите, не покидавшей повозок, быстро развернуться и отступать по тракту.

— Ну, и куда мы теперь направимся? — поинтересовался Септах Мелайн.

— В Малдемар, — ответил Престимион. — По крайней мере, там перед нами не закроют ворота.

6

Малдемар, входивший в Верхнее кольцо городов Замковой горы, помещался на юго-восточном склоне в прекрасном районе с теплым и спокойным климатом. Здесь из склона выдавался пик, который в любом другом месте планеты сам по себе казался бы весьма внушительной горой. Между этим пиком и Горой образовался широкий закрытый с трех сторон карман, наполненный плодородной почвой и богатый водой, которая хрустальными родниками и звонкими ручьями вытекала из тела гигантской скалы.

Предки предков принца Престимиона обосновались в этой части Замковой горы девять тысяч лет тому назад, когда любой вновь прибывший на Гору мог зарезервировать для себя надел, а самого Замка еще и в помине не было. Не было тогда в Малдемаре и принцев, а была лишь семья честолюбивых фермеров. Они прибыли сюда с низменностей Гебелмоля и принесли с собой саженцы прекрасного винограда, который, по их расчетам, должен был хорошо приняться на Горе.

В Гебелмоле эти виноградные лозы давали вполне приличное красное вино неплохой крепости и аромата, но на Горе оказалось, что чередование яркого солнечного света и периодов прохладного тумана является для этого сорта идеальным. И уже в первые годы после переселения стало ясно, что вино, которое собирались и дальше производить в Малдемаре, будет совершенно исключительным: густым, крепким, со сложным вкусом и богатейшим букетом — вино, достойное того, чтобы его смаковали короли и императоры. Урожаи были изобильными, гроздья туго наливались соком, обладавшим восхитительно нежным и в то же время терпким и запоминающимся ароматом. И все же, несмотря на то, что вино Малдемара сразу же обрело популярность, прошли столетия, прежде чем виноградники удалось расширить настолько, что виноделы смогли приблизиться к удовлетворению спроса (хотя многие поколения прилагали все силы для того, чтобы расширить производство). Но пока не наступил тот день, когда предложение сравнялось наконец со спросом, покупателям требовалось подавать заказы на малдемарское вино за десять, а то и больше лет вперед и терпеливо дожидаться своей очереди, надеясь на то, что виноград нужного года окажется не хуже, чем в предыдущие. Так продолжалось веками.

Простые трудолюбивые фермеры в конечном счете превращались в рыцарей, рыцари — в графов, графы — в герцогов, а герцоги — в принцев, а иногда и в королей, если только им удавалось достаточно долго сохранять свою землю и с неизменным успехом работать на ней. Когда великий герой древности лорд Стиамот уже в более позднее время, чтобы ознаменовать победу над метаморфами, перенес королевскую столицу из стоявшего высоко на склоне города Сти на самую вершину и построил там первый Замок, предки предков Престимиона уже довольно долго носили дворянские титулы в качестве награды за качество своего вина, а также, возможно, и за то количество, в котором они поставляли его на празднества короналей. Именно лорд Стиамот возвел графов Малдемарских в герцогское достоинство; не исключено, что это явилось данью восхищения тем вином, которое в особой бочке было доставлено на церемонию открытия Замка.

Кто-то из более поздних короналей — исторические сведения на этот счет оказались весьма неполными и противоречивыми, и никто не мог с уверенностью сказать, был ли это лорд Струин, или лорд Спурифон, или даже лорд Трайм — еще больше возвеличил Малдемаров, сделав их принцами. Но высочайших титулов на фамильном гербе не было. Никто из Малдемаров никогда не становился короналем. Престимион должен был стать первым в своем роду королем, но помешало вмешательство Корсибара.

— Похоже, мне так и не придется стать Хозяйкой Острова, — сказала мать Престимиона принцесса Терисса, с улыбкой, в которой можно было увидеть одновременно и облегчение, и сожаление, когда Престимион со своими спутниками прибыл в обширное родовое поместье, укрывшееся в глубине широко раскинувшихся по склону Горы виноградников. — А я-то уже настроилась на отъезд отсюда и даже начала собирать кое-какие вещи. Ну что ж, если я останусь здесь, то хлопот будет меньше. Но для тебя, Престимион, это, конечно, оказалось большим разочарованием?

— Мне доводилось разочаровываться куда сильнее, — ответил он. — Когда-то мне обещали в подарок верхового скакуна, но потом отец передумал, и я получил вместо него библиотеку исторических книг. Мне тогда было десять лет, но эта рана во мне все еще ноет.

Они от души рассмеялись. В этом доме всегда царила искренняя родственная любовь. Престимион обнял мать, которая уже двенадцать лет была вдовой, но все еще казалась красивой и молодой: с безмятежным овальным лицом и блестящими черными волосами, зачесанными назад и заплетенными в тугие косы. Лиф ее белого платья украшал ограненный драгоценный камень исключительной красоты и ценности: огромный прозрачный кроваво-красный с легким фиолетовым оттенком рубин в золотой оправе, в которую были вделаны еще два небольших сверкающих камня.

Это был рубин Малдемаров — дар короналя лорда Ариока. Вот уже четыре тысячи лет камень оставался семейной реликвией.

Но на руке матери Престимион заметил незнакомый амулет: золотой браслет, инкрустированный тонкими пластинками изумруда, надетый поверх рукава над самым запястьем. Эту безделушку можно было бы принять за простое украшение, если бы не магические руны, с чрезвычайной тонкостью выгравированные на изумруде. Они походили на мистические письмена, украшавшие коримбор, тот маленький амулет, который волшебник-вруун Талнап Зелифор навязал ему в Лабиринте и который Престимион — главным образом для того, чтобы доставить удовольствие Гиялорису и герцогу Свору — носил теперь на шее на золотой цепочке Септаха Мелайна. Во время прошлой краткой встречи с матерью в начале года он не видел у нее ничего подобного.

Теперь эти колдовские штучки проникли всюду, подумал Престимион, даже сюда, даже на руку его родной матери. И она, подозревал он, носит его не ради шутки и относится к нему не так, как он сам к этому коримбору, болтающемуся у него на груди.

— И что ты теперь будешь делать, Престимион? — спросила Терисса, провожая сына в его комнаты.

— Теперь? Теперь я буду отдыхать, буду хорошо есть, хорошо пить, буду плавать, спать и наблюдать, как корональ лорд Корсибар поведет себя на троне. И как следует подумаю о своем будущем.

— Значит, ты стерпишь похищение короны? Насколько я слышала, он действительно украл ее, без малейшего зазрения совести выхватил прямо из рук собственного отца. И Конфалюм столь же бесстыдно позволил ему это сделать.

— На самом деле он забрал ее у хранителя короны хьорта Хджатниса, в то время как его отец ошарашенно застыл в стороне. И все остальные тоже. Когда это произошло, все они пребывали под каким-то заклятьем, помрачившим их разум. Септах Мелайн находился там и все видел. Но, как бы то ни было, корона теперь у Корсибара. Конфалюм не желает воспротивиться этому или не способен на такой поступок, или и то и другое вместе. Дело сделано. Мир это принял. По всему течению Глэйдж народ поднял знамена в честь Корсибара. Гвардейцы из охраны Замка прогнали меня от арки Дизимаула; а ты, матушка, наверно, думаешь, почему я здесь, а не там? Они прогнали меня!

— В это невозможно поверить.

— Действительно. Но так или иначе, а верить приходится. Лично я верю. Корсибар стал короналем.

— Я хорошо знаю этого мальчика. Он храбрый, красивый, рослый, но эта работа ему не по силам. Быть похожим на короля с виду недостаточно, необходимо быть королем по своей внутренней сущности, А в нем этого нет.

— Ты права, — согласился Престимион. — Но он владеет короной. Замок и трон дожидаются его.

— Сын короналя не может наследовать своему отцу — таков древнейший закон.

— Матушка, сын короналя делает именно это прямо сейчас, пока мы ведем этот разговор. И это не закон, а всего лишь традиция.

Принцесса Терисса в полном изумлении взглянула на Престимиона.

— Ты удивляешь меня, сын. Ты что, собираешься простить столь вопиющее оскорбление и даже не попытаешься протестовать? Ты не намерен вообще ничего предпринять?

— Я же сказал, что подумаю, как себя вести.

— И что же это значит?

— А значит это вот что, — объяснил он. — Я намереваюсь пригласить кое-кого из самых могущественных людей королевства сюда, в Малдемар, послушать, что они скажут, и узнать у них, насколько сильна на самом деле их поддержка Корсибара. Я имею в виду, в частности, герцога Олджеббина, Сирифорна, Гонивола. А также, я думаю, Дантирию Самбайла.

— Это чудовище, — заметила принцесса Терисса.

— Да, чудовище, но сильное и влиятельное чудовище, а также, позволю тебе напомнить, наш родственник. Я поговорю с этими людьми. Я по самое горло налью их нашими лучшими винами и постараюсь выяснить, сидят ли они у Корсибара в завязанном мешке, или их можно оттуда вытащить — да или нет, если, конечно, они пожелают ответить мне. И потом я начну разрабатывать планы на будущее, если оно у меня есть. Но пока что я просто принц Малдемарский, что само по себе не так уж мало. — Он улыбнулся и коснулся талисмана на запястье матери. — Это что-то новенькое? — спросил он.

— Я ношу его последние два месяца.

— Изящная работа. И кто же ювелир?

— Я понятия не имею. Мне подарил его маг Галбифонд. Ты знаешь, что теперь у нас есть свой маг?

— Нет.

— Он помогает нам, предсказывая погоду, дожди, туманы, а также определяет сроки сбора винограда. Он опытный винодел: знает все истинные заклинания.

— Истинные заклинания… — Престимиона передернуло. — Брррр.

— Он также сказал мне, что ты не станешь короналем после смерти старого понтифекса. Я узнала это от него всего лишь дней через пять после того, как ты отправился в Лабиринт.

— Брррр, — снова поежился Престимион. — Похоже, что это было известно всем, кроме меня.

В долине Малдемара не было ни одного уголка, который не радовал бы глаз, но виноградники и поместье принцев Малдемарских занимали самую лучшую ее часть. Земли принцев были расположены в идеально защищавшей от непогод гигантской раковине, вплотную примыкавшей к склону Горы. Естественные стены даже не позволяли видеть из поместья Замок. Из природных явлений здесь бывали лишь легкие ветерки да не слишком густые туманы.

И здесь, в вечнозеленом районе между Кудармарским хребтом и смиренной речкой Земуликказ, на многие мили раскинулись земли семьи, а средоточием этих земель, воплощавшем все их великолепие, являлся блестящий, замечательный замок Малдемар, сложное здание с белыми стенами, состоявшее из двух сотен помещений, три главных крыла которого украшали высокие черные башни.

Престимион родился в замке Малдемар, но подобно большинству принцев из высоких родов провел большую часть жизни в Горном замке, получил там образование и возвращался в фамильный дом лишь на несколько месяцев в году. После смерти отца он являлся формально главой семейства и старался бывать здесь при всех важных семейных событиях, но обретение им статуса предполагаемого наследника лорда Конфалюма в последние годы требовало его почти постоянного присутствия в Замке короналя.

Теперь все это закончилось, и вернуться в собственные покои родного гнезда было, пожалуй, даже приятно. Ему с детства принадлежали прекрасные апартаменты на втором этаже; оттуда открывался изумительный вид на холм Самбаттинола. Сквозь высокие полукруглые окна, в которые вместо стекол были вставлены вырезанные искусным ювелиром из Сти пластины прозрачнейшего кварца, в комнаты вливался яркий солнечный свет; стены покрывали фрески, на которых художники из Хаплиора нежными голубоватыми, аметистовыми и топазово-розовыми тонами изобразили бесконечное множество причудливо запутанных радующих глаз цветочных узоров.

Здесь Престимион принял наконец ванну, отдохнул, переоделся и встретился с тремя своими младшими братьями. Они так сильно изменились и выросли за год его отсутствия, что он увидел перед собою почти незнакомых молодых людей.

Все трое яростно возмущались подлым поступком Корсибара. Самый младший — пятнадцати лет — Теотас выразил горячую надежду, что Престимион немедленно начнет войну против беззаконного сына Конфалюма, и был готов, если понадобится, отдать жизнь ради короны своего брата. Восемнадцатилетний Абригант, на полторы головы выше всех братьев ростом, был почти столь же неистов. Даже преданный искусству любитель парадоксов Тарадат двадцати трех лет от роду, самый близкий из троих к Престимиону как по возрасту, так и по жизненным устремлениям, имевший куда большие способности к сочинению ироничных стихов, нежели к владению оружием, похоже, был охвачен жаждой мести.

Престимион обнял каждого из них и заверил всех по очереди, что в любом действии, какое он только предпримет, им будет отведено достойное место. Но он отослал их от себя, не сообщив ничего определенного насчет того, в чем эти действия могут заключаться.

По правде говоря, он и сам не имел понятия об этом. Было еще слишком рано составлять планы, если их вообще нужно было составлять.

Первые недели после возвращения он провел в сладостном безделье и порой ощущал, как боль его горького разочарования уступает место более легкому настроению, которого он не знал после событий в Лабиринте.

Ему казалось неблагоразумным покидать поместье и появляться в расположенном поблизости большом городе Малдемаре, так как он не хотел слышать, ни как тамошние жители клянутся в преданности лорду Корсибару, ни как неистово убеждают его самого — а ведь его там сразу же узнают — начать гражданскую войну против узурпатора. Целыми днями он купался в приятно прохладной воде озерца, устроенного в запруженном русле Земуликказ, прогуливался в парке, окружающем замок Малдемар и охотился на билантунов и хамгаров в собственном заповеднике. При нем постоянно находились Септах Мелайн и Гиялорис. Вскоре к ним присоединился и Свор, который ненадолго съездил в расположенный неподалеку город Фрэнгиор: там жила женщина, к которой он питал неожиданную для столь желчного и хитрого человека устойчивую привязанность. Вернулся он оттуда в удрученном настроении.

— Весь город увлечен Корсибаром, — сказал он Престимиону. — Он уже вернулся в Замок и по-королевски обосновался там. А его портреты расклеены по всему Фрэнгиору.

— А в Малдемаре такое же положение? — поинтересовался Престимион.

— Там тоже попадаются его портреты, хотя их гораздо меньше. Там есть и ваши портреты, хотя их постепенно снимают. А в целом настроение в городе в вашу пользу.

— Я должен был ожидать этого, — сказал Престимион. — Но не намерен как-либо поддерживать эти настроения.

Иногда в часы одиночества Престимион копался в богатой библиотеке замка Малдемар, листая те самые книги по истории, которые так разочаровали его в детстве. Их страницы были полны захватывающими описаниями славных подвигов героев давно минувших лет; там рассказывалось об учреждении понтифексата при Дворне, о смелых исследованиях Замковой горы в те дни, когда она была совершенно непригодна для обитания, о войне Стиамота против меняющих форму, об экспедициях на выжженный солнцем юг, на бесплодный север и через непреодолимые пучины Великого океана. Престимион переворачивал лист за листом, и его глаза постепенно подергивались туманной пленкой, когда он читал хроники короналей и понтифексов, чьи имена ничего или почти ничего не говорили ему: Хемиас, Скаул, Метирасп, Гунзимар, Мейк и многие, многие другие. Но упоминания о насильственном захвате трона ему не попались ни разу.

— Неужели мы настолько добродетельные люди, — однажды сказал он Свору, — что за тринадцать тысяч лет не устроили ни одного государственного переворота?

— Но ведь в нашем королевстве обитают одни святые, — елейным тоном ответил Свор, закатывая глаза.

— А если допустить, что попадаются и люди похуже? — заметил Престимион.

Свор задумчиво побарабанил пальцами по пропитанной многолетней пылью кожаной обложке книги, которую Престимион держал в руках.

— Тогда, возможно, некоторые темные эпизоды нашей истории каким-то образом выпали из поля зрения историков и потому не вошли в эти толстые тома.

— И вы считаете, Свор, что это произошло случайно?

— Случайно или намеренно. Я не могу сказать по этому поводу ничего определенного. — Но по плутоватому огоньку, загоревшемуся в темных глазах Свора, было ясно, что он намекает на преднамеренное сокрытие правды. Престимион не стал развивать эту тему. Свор очень часто видел повсюду заговоры и мошенничество, причем, как правило, без всякого основания, а просто потому, что его собственные размышления вечно двигались по окольным путям. Однако сам Престимион считал маловероятным, что незаконный захват короны короналя случился впервые за все эти многие тысячи лет.

Конечно, существовал Дом Записей, где хранились капсулы памяти, в которых были навечно запечатлены самые сокровенные воспоминания обитателей Маджипура со времен лорда Стиамота. Никем не редактированные сведения из этих капсул могли бы дать куда более верное представление о событиях древности, чем эти массивные, но ненадежные своды исторических знаний. Но Регистр памяти душ был строго-настрого закрыт от посторонних, да и в любом случае капсул было бесчисленное количество, многие и многие миллиарды, так что тот, кто не знает наверняка, где и что он ищет, вряд ли сможет найти среди них что-нибудь полезное. Ведь в Доме Записей не существовало никакого общего каталога, а если бы он и был, то вряд ли в него стали бы включать рубрику «Королевский трон, узурпация». А при случайном поиске в архиве, хронологическая глубина которого превышала семь тысяч лет, потребовалось бы не меньшее время, чтобы найти что-то полезное.

Престимион решил выбросить эту проблему из головы. В конце концов, наличие прецедента мало что значило. Как с сожалением, но твердо сказал понтифекс Конфалюм, дело сделано. Власть теперь принадлежит Корсибару. Престимион не видел пока никакой перспективы и в ожидании своего часа предался удовольствиям времяпрепровождения в своем доме в кругу родных и друзей.

Верховный канцлер герцог Олджеббин получил приглашение Престимиона посетить Малдемар, находясь в обществе еще одного из пэров королевства Сирифорна Самивольского. Они прогуливались вдвоем по террасе канцелярии Олджеббина, находившейся возле двора Пинитора, почти в самом сердце Замка, возле Башни Стиамота, которая являлась старейшим из всех строений на вершине Горы. Олджеббин и Сирифорн, а также Великий адмирал Гонивол и еще кое-кто из важнейших представителей администрации Конфалюма намеревались позавтракать в обществе с несколькими людьми из ближайшего окружения Корсибара: Фаркванором, Фархольтом, Мандрикарном Стиским и еще двумя-тремя кандидатами в новое правительство.

Молодой оруженосец из свиты Олджеббина беззвучно подошел к герцогу и протянул ему конверт из серого пергамента, запечатанный ярко-фиолетовым воском. Герцог Олджеббин без единого слова взял его и засунул куда-то в складки одежды.

— Любовное письмо от Престимиона? — спросил Сирифорн.

Олджеббин поднял на него кислый взгляд.

— Если бы я умел читать сквозь запечатанные конверты, то сказал бы вам. Но я не владею этим искусством. А вы?

— Этот конверт очень похож на то письмо, которое я сам получил от Престимиона не более чем час назад. Давайте-ка, Олджеббин. Распечатайте его. Я отвернусь, если так вам будет спокойнее.

Такого рода холодные шутки были обычным стилем их общения. Они были дружны уже много лет, но не упускали случая продемонстрировать друг другу свои острые зубы. Обоим, и герцогу Олджеббину и принцу Сирифорну, было за пятьдесят, а знакомы они были, как могло показаться, с самого рождения, если не раньше. Оба в чрезвычайно юном возрасте заняли важное положение в Королевском совете.

Олджеббин, которому принадлежало огромное поместье неподалеку от Стойензара, на юге Алханроэля, полное через край столь экстравагантной роскоши, что даже он сам, посещая его, чувствовал порой нечто вроде смущения, был родственником Конфалюма с материнской стороны. Очень вероятно, именно он стал бы короналем, если бы понтифекс Пранкипин не прожил так долго. Но Пранкипин оказался почти бессмертным, и Конфалюм пробыл на посту короналя сорок три года вместо обычных пятнадцати-двадцати. Ну а сам Олджеббин после двух десятилетий пребывания при Конфалюме в должности Верховного канцлера и в качестве его предполагаемого наследника был вынужден признаться себе и короналю, что больше не стремится занять трон. Это послужило началом головокружительного, хотя и неудавшегося возвышения Престимиона.

Именно Олджеббин предложил Конфалюму в его преемники кандидатуру Престимиона. Ощущать себя силой, стоящей за троном и поддерживающей его, было, пожалуй, главным удовольствием его жизни. Он был широкоплеч, говорил басом и с прирожденной величавостью носил богатые парчовые одеяния ярких расцветок, удачно сочетавшихся с копной густых светло-русых волос, в которых до сих пор не было заметно седины. Глаза его смотрели тепло и проницательно, черты лица казались мелкими по сравнению с великолепной шевелюрой, а держался он столь величественно, что за его манерами можно было заподозрить самолюбование.

Сирифорн в противоположность ему никогда ни на одну минуту не желал стать короналем и поэтому провел всю жизнь в самом средоточии властной мощи, где каждый искал его расположения именно потому, что он не представлял ни для кого угрозы. Принц принадлежал к одному из древнейших родов Маджипура, его генеалогическое древо восходило (несмотря даже на несколько имевшихся спорных моментов) к великому лорду Стиамоту, помимо которого его украшали еще несколько имен древних королей: Канаба, Струин и Геппин.

Ходили слухи, что он ухаживал за матерью Престимиона, а позднее остался близким другом семейства Малдемаров, хотя Тиресса и выбрала себе в мужья другого. Сирифорн был одним из богатейших людей на планете, он владел несколькими имениями в различных частях Алханроэля, а также обширными земельными угодьями в Зимроэле. Одевался он всегда элегантно и держался легко и изящно. Волосы у него были светлые, кожа очень гладкая; он был невелик ростом, но хорошо сложен, несколько напоминая внешним обликом Престимиона, хотя Сирифорн всегда держался более расслабленно, не обладая той внутренней энергией, которая составляла отличительную черту принца Малдемарского. Со стороны могло показаться, что Сирифорн ничего не принимает всерьез, но те, кто был знаком с ним достаточно хорошо, знали, что это только внешнее впечатление. Ему было что защищать — огромную собственность, — и, как большинство подобных людей, в душе он оставался глубоким консерватором и придерживался в жизни знакомых излюбленных путей.

Герцог Олджеббин быстро пробежал глазами письмо, затем прочел его еще раз, на этот раз внимательно, и лишь после этого решил поделиться его содержанием с Сирифорном.

— Как вы и предполагали, оно от Престимиона, — наконец сказал он.

— Да. И он приглашает вас отобедать с ним в Малдемаре.

— Именно так. Попробовать вина нового урожая. И поохотиться в его заповеднике.

— То же самое он написал и мне, — сообщил Сирифорн. — Что ж, достоинства его вина нам хорошо известны.

Олджеббин настороженно взглянул на принца.

— Вы что, собираетесь поехать к нему?

— А почему бы и нет? Разве Престимион не наш старый друг? Да и его гостеприимство хорошо известно — это не такое приглашение, от которого стоит запросто отказываться.

Олджеббин легонько побарабанил кончиками пальцев левой руки по письму, которое продолжал держать в правой.

— Новое царствование только началось. Разве вы не считаете, что наша присяга лорду Корсибару обязывает нас в эти дни постоянно находиться в Замке, чтобы начинающий правитель мог воспользоваться нашей мудростью?

Сирифорн ехидно улыбнулся.

— То есть вы боитесь, что поездка в Малдемар вызовет его неудовольствие?

— Я не боюсь ничего в этом мире, Сирифорн, и вы хорошо это знаете. Но я не стал бы походя оскорблять короналя.

— Значит, ответ на мой вопрос — все-таки «да». Олджеббин растянул губы в быстрой, прохладной, совершенно неискренней улыбке.

— Пока мы не знаем, как лорд Корсибар на самом деле относится к Престимиону — сказал он, — согласие принять это приглашение может быть расценено короналем как провокация с нашей стороны.

— Корсибар предложил Престимиону пост в правительстве еще в то время, когда мы все находились в Лабиринте.

— И оно, насколько мне известно, не было принято. В любом случае, это предложение было всего лишь простой данью вежливости. Вы сами это знаете, я это знаю, и, очевидно, Престимион тоже это понимает. И поэтому я повторяю: нам следует выяснить истинное отношение Корсибара к Престимиону.

— Мы оба можем смело высказать предположение на этот счет и, думаю, без риска сильно ошибиться. Но он никогда не решится проявить свое отношение на деле. Он будет стараться нейтрализовать Престимиона, но не посмеет причинить ему реальный вред. И кстати, я не слышал, что Престимион отклонил предложение Корсибара.

— Во всяком случае, он не принял его.

— Пока что не принял. Вам не кажется, что он хочет кое-что рассчитать, прикинуть, так сказать, рукава к жилетке? С какой еще стати он стал бы приглашать нас в Малдемар?

Олджеббин взял Сирифорна под руку и отвел к самому краю террасы.

— Ответьте мне на такой вопрос, — полушепотом заговорил он. — Что вы станете делать, если выяснится, что Престимион втайне готовит восстание против лорда Корсибара и желает выяснить, может ли он надеяться на нашу поддержку?

— Надеюсь, что он пока еще не зашел настолько далеко.

— Ведь уже была свалка у ворот, когда стражники отказались впустить Престимиона. И разве вы станете возражать, что могут быть и другие столкновения? А затем, возможно, и кое-что посерьезнее. Вам не приходит в голову, что он в конечном счете намеревается восстать против Корсибара?

— Я думаю, что он пока что все еще переваривает поступок Корсибара.

Равно, как и я, Олджеббин, как и я. И, полагаю, как и вы.

— Да, Сирифорн, я понимаю разницу между белым и черным. И согласен, что присвоение короны было поспешным и крайне неприличным.

— Не только неприличным, но прежде всего незаконным.

Олджеббин покачал головой.

— Я не стал бы высказываться столь решительно. Не существует никакого формального закона о престолонаследии. Что является, как все мы теперь понимаем, большим упущением в нашей конституции. Но то, что он сделал, неприлично. И не имеет оправдания. Это вопиющее нарушение традиции.

— Ну что ж, Олджеббин, по крайней мере, в глубине вашей души уцелел еще небольшой клочок честности.

— Вы очень добры, изволив заметить это. Но вы уклоняетесь от ответа на мой вопрос. Согласится ли Престимион смириться со сложившейся ситуацией, а если не согласится, то на чьей стороне вы окажетесь?

— Я считаю, так же как и вы, что узурпация трона была чудовищным, презренным поступком, и вызывает у меня глубочайшее отвращение, — с несвойственным ему жаром произнес Сирифорн. Но он тут же скрыл свой пыл за кривой усмешкой: — Конечно, это чудовище очень популярно. Народу нравился Престимион, но он сразу же принял и Корсибара. К тому же людям недостает нашего знания прецедентов и традиции. Все, чего хотят те, кто живет здесь, на Замковой горе, — это видный собой красивый корональ, который может благосклонно улыбаться, проезжая в процессиях по улицам города. А Корсибар как раз таков.

— Дайте мне прямой ответ, Сирифорн, — уже с некоторым раздражением в голосе сказал Олджеббин. — Предположим, что Престимион говорит: надеюсь, что вы поддержите мое восстание. Что вы ответите ему на это?

— С вашей стороны, задавать такой вопрос крайне бестактно.

— Тем не менее я задаю его. При чем здесь такт; мы вдвоем обсуждаем серьезный вопрос.

— Тогда я вам скажу вот что. Я понятия не имею о том, что намеревается делать Престимион. Я уже дважды говорил, расцениваю узурпацию престола Корсибаром как преступление. Но теперь он помазанный корональ, и восстание против него будет изменой. Один неправильный шаг может повести к другому и так далее, и тому подобное, до тех пор пока не наступит конец света. А я могу потерять при этом слишком много; больше, чем кто-либо другой.

— Значит, вы постараетесь сохранить нейтралитет в любой борьбе за трон, которая может развернуться между Престимионом и Корсибаром?

— По крайней мере, до тех пор, пока не пойму, у которой из фракций больше шансов на победу. Я думаю, — продолжил он после короткой паузы, — что это и ваша позиция, Олджеббин.

— Ага. Наконец-то вы высказались напрямик Но если вы намереваетесь оставаться нейтральным, то почему принимаете приглашение Престимиона?

— А что, разве он объявлен вне закона? Мне всегда нравилось его вино, он всегда славился щедрым гостеприимством; он мой старый и дорогой друг. Как и его мать. Если он в один прекрасный день все же решит начать войну против Корсибара и если Божество улыбнется ему и приведет к победе, я не хотел бы, чтобы у него в памяти отложилось, что я пренебрег им в то время, когда ему было тяжело и больно. Так что я поеду. Светский визит без всякой политической подоплеки.

— Понимаю.

— Вы же являетесь действующим Верховным канцлером лорда Корсибара, и, конечно, это делает ваше положение куда более щекотливым, чем мое.

— Разве? Почему же?

— Ни один поступок Верховного канцлера не может быть свободен от политической подоплеки, особенно в такое время, как сейчас. Если вы примете приглашение, может показаться, что вы придаете персоне Престимиона больше значения, чем того хотел бы Корсибар. Корсибару это может не понравиться. Если вы хотите и дальше держаться за свое кресло, то не стоило бы походя оскорблять короналя, — Сирифорн дословно повторил слова собеседника и искоса взглянул на канцлера.

— Что вы имеете в виду, говоря, что хочу держаться за свой пост? — ощетинился Олджеббин.

Сирифорн спокойно улыбнулся.

— Да, он взял вас из правительства Конфалюма. Но надолго ли? Вы же знаете, что Фаркванор спит и видит, как бы занять ваше место. Дайте ему любую зацепку, и он утопит вас перед Корсибаром.

— Я уверен в том, что сохраню свое положение, пока сам этого хочу. И позвольте еще раз напомнить вам, Сирифорн, я никого не боюсь. И уж, конечно, не графа Фаркванора.

— Тогда поезжайте вместе со мной в Малдемар. Олджеббин умолк и какое-то время смотрел под ноги. От негодования, вызванного словами Сирифорна, его глаза горели таким огнем, который, казалось, мог расплавить каменный пол террасы. Затем его взгляд внезапно смягчился.

— Ладно, — сказал он, — мы поедем туда вместе.

— В этом бочонке, который стоит по правую руку от меня, — сказал Престимион, — знаменитое вино десятого года правления Пранкипина и лорда Конфалюма, которое, по всеобщему признанию, является наилучшим вином в этом столетии. В этом — вино тридцатого года Пранкипина — Конфалюма. Знатоки тоже высоко оценивают его, в особенности за необычайно насыщенный цвет и тонкий аромат, но оно все еще довольно молодое и должно дозреть, прежде чем проявит все свои качества. А в этом бочонке… — Он указал на архаичный с виду, сужавшийся с обоих концов под необычно острыми углами бочонок, в клепки которого глубоко въелась пыль. — В этом бочонке остатки самого старого вина, которое только есть в наших погребах. Если только я правильно разобрал надпись на этой выцветшей наклейке, оно поставлено в одиннадцатый год Аминтилира — Келимифона, то есть двести с лишним лет тому назад. Возможно, оно стало за эти годы немного водянистым, но я принес его, адмирал Гонивол, чтобы вы смогли попробовать вино, которое было выжато еще в то время, когда понтифексом был ваш великий предок.

Он оглядел зал, встретившись пристальным взглядом с глазами каждого из гостей и одарив всех по очереди теплой улыбкой; сначала Гонивола, который прибыл первым вскоре после полудня, а затем Олджеббина и Сирифорна, приехавших в одном парящем экипаже часом позже.

— И наконец, — продолжал Престимион, — у нас тут есть первый бочонок с вином урожая этого года. Оно, конечно, пока еще всего лишь сырье, а не то, что принято называть вином. Но я знаю, что люди, которые хорошо понимают толк в вине, попробовав эту кислятину, смогут понять, каким это вино обещает стать через несколько лет. А я могу признаться вам, что хранитель моих погребов, замечательный знаток своего дела, считает, что, когда вино сорок третьего года Пранкипина — Конфалюма полностью созреет, оно станет лучшим из всех вин, которые когда-либо были здесь изготовлены. Господа, позвольте мне предложить вам отведать сначала этого молодого вина и двигаться во времени вспять, пока мы не дойдем до самого древнего.

Они сидели в дегустационном зале замка Малдемар, темном, похожем на естественную пещеру подземном хранилище, вырубленном в зеленом базальте, где на убегавших во мрак стеллажах лежали бесчисленные бутылки, покрытые толстым слоем пыли. Помещение тянулось на изрядное расстояние в направлении Горного замка, а по обеим сторонам этой подземной галереи располагались ряды бочек и стеллажей с бутылками, содержавшими наилучшие вина Малдемара. Эти погреба являли собой сокровищницу, содержимое которой стоило многие и многие миллионы реалов. Вместе с Престимионом были неразлучные Септах Мелайн, Гиялорис, и Свор, а также старший из его братьев Тарадат. Все трое гостей прибыли без сопровождения. Был приглашен также и четвертый, прокуратор Дантирия Самбайл, но он прислал письмо, в котором говорилось, что неотложные дела не позволяют ему сейчас покинуть Замок и потому он приедет через день-другой.

— Абелет Глайн, не будете ли вы так любезны поухаживать за нами? — сказал Престимион.

Абелет Глайн уже более пятидесяти лет заведовал винными погребами в замке Малдемар. Это был неправдоподобно тощий, похожий на скелет человек с выцветшими почти добела некогда голубыми глазами и беспорядочно торчащими в разные стороны лохмами седых волос. О нем говорили, что он выпил лучшего в мире вина больше, чем кто бы то ни было из людей, когда-либо живших на свете. Перед тем как наклониться, чтобы вынуть затычку из первого бочонка, он прикоснулся к рохилье, приколотой у него на груди, сложил вместе указательный и большой пальцы левой руки — жест, призванный отогнать злых духов — и чуть слышно пробормотал какое-то короткое заклинание. Престимион не подал и виду, что его раздражает это суеверие. Он глубоко любил старого винодела и во всем потакал ему.

Затем старик разлил вино по особым бокалам, поднес его всем сидевшим за столом и сам первым пригубил свой бокал. Все присутствовавшие последовали его примеру; так же, как и старый винодел, прополоскали рот вином и сплюнули его в стоявшие на столе тазики. Гостям были хорошо известны приемы дегустации вин. К тому же это вино было пока что слишком молодым, для того чтобы его пить, — виноделы назвали бы его виноматериалом. Но они все с довольными лицами закивали, каждый произнес по нескольку одобрительных слов.

— Это будет нечто чудесное, — пробасил Олджеббин.

— Если вы не возражаете, я хотел бы отправить десять бочек в свои погреба, — сказал Сирифорн.

Ну а обросший темными косматыми волосами Гонивол, нёбо которого было не более чувствительно, чем у гэйрога, и который, по всеобщему мнению, не был способен отличить вино от пива, а пиво от ферментированного драконьего молока, торжественно сообщил, что из этого сырья и впрямь выйдет вино неоценимых достоинств.

Престимион хлопнул в ладоши, и сразу же появились двое слуг с большими подносами. Они подали порезанный толстыми ломтями хлеб, который помогал устранить изо рта привкус вина перед дегустацией следующей пробы, и легкую закуску из тонко нарезанных, почти прозрачных кусочков копченого мяса морского дракона в соусе-маринаде из мейрвы. Когда гости немного закусили, Престимион подал своему виночерпию знак, чтобы тот разлил другое вино. Эту пробу, сказал он, уже не следует выплевывать.

Затем вино было должным образом продегустировано, допито и закушено мгновенно поданной рыбой с пряностями и стойензарскими устрицами, которые все еще чуть заметно шевелились в своих раковинах. Настала очередь прославленного вина десятого года Пранкипина — Конфалюма, которое вызвало благоговейные вздохи, оживленные переговоры за столом и лицемерно-сочувственные замечания о том, как не повезло Дантирии Самбайлу, который лишил себя возможности попробовать это чудо.

— Интересно, если бы во всех бочках было одно и то же вино, смогли бы они это заметить? — шепотом спросил Свор у Септаха Мелайна.

— Тише, тише, никакой непочтительности, — также шепотом отозвался Септах Мелайн, кинув на соседа взгляд, исполненный неподдельного ужаса. — Здесь собрались великие знатоки и к тому же мудрейшие люди королевства.

Напоследок они перешли к древнему вину времен Аминтилира. Оно, конечно, за минувшие два столетия полностью утратило все свои предполагаемые высокие качества, однако это не помешало Великому адмиралу Гониволу расхвалить его сверх всякой меры. У него на глазах даже чуть не выступили слезы радости от доброты Престимиона, который дал возможность своим гостям таким необычным образом почтить память величайшего из представителей его рода.

— А теперь давайте поднимемся наверх, — предложил Престимион, — и присоединимся к моей матери и еще нескольким друзьям, приглашенным к обеду. А после обеда нас ожидает еще старое бренди, которое, надеюсь, тоже доставит вам удовольствие.

Имя Корсибара в тот вечер не было упомянуто ни разу. Во время обеда, накрытого на восемнадцать человек в малом банкетном зале, одна за другой следовали перемены изысканных блюд, и разговор шел об охоте, о будущем урожае винограда, о новой сезонной выставке картин духовного содержания, но ни слова не было сказано по поводу смены правительства. И так продолжалось очень долго, еще несколько часов, пока группа дегустаторов вин не перешла в прежнем составе в гостиную с огромными окнами, где их ожидало столетнее малдемарское бренди в прекрасных шаровидных бутылках, выдутых вручную. Престимион щедрой рукой налил всем в большие пузатые бокалы по доброй порции своего очередного сокровища.

— А что новенького в Замке? — осведомился он, когда все удобно устроились в креслах, Его голос звучал очень спокойно, а вопрос не был адресован никому конкретно, как бы задан в пространство.

В комнате наступила продолжительная пауза. Все трое гостей или рассматривали на свет содержимое своих бокалов или с чрезвычайно сосредоточенным видом потягивали напиток. Престимион, приятно улыбаясь, ожидал ответа, словно задал какой-то совершенно невинный вопрос, касающийся погоды или фасона одежды.

— Там сейчас очень много дел, — выговорил наконец Олджеббин, когда в молчании уже начало ощущаться напряжение.

— Неужели?

— При смене власти всегда проводится большая уборка, — сказал герцог.

Против обыкновения, он сейчас чувствовал себя неловко, оказавшись в центре внимания. — Вы только представьте себе; чиновники мечутся как угорелые, защищая свои должности, если чувствуют опасность лишиться их, или же дерутся за высшую ступень. Словом, жизнь в Замке бурлит и клокочет.

— И к какой категории вы относите себя, господин мой Олджеббин? — спросил Свор, прикоснувшись губами к своему бренди.

Олджеббин заметно напрягся.

— Должен заметить, что Верховный канцлер — это все же больше, чем просто чиновник, что бы вы ни думали на этот счет, любезный Свор. Но если серьезно, новый корональ повторно утвердил меня в этой должности.

— Прекрасно! За это обязательно следует выпить! — воскликнул Септах Мелайн и, вскочив на ноги, высоко поднял руку с бокалом, — За Верховного канцлера Олджеббина, ныне и присно!

— За Олджеббина! — дружно подхватили присутствующие, размахивая руками. — За Олджеббина! За Верховного канцлера! — и все разом осушили бокалы, чтобы не дать себе возможности задуматься над тем, что этот тост являлся, в общем-то, лишь ничем не обоснованным пожеланием.

— А что корональ? — спросил Престимион, когда все умолкли. — Надеюсь, он без труда справляется со своими новыми обязанностями?

И снова ответом ему послужило напряженное молчание. Гости опять принялись рассматривать свои бокалы, словно это были магические хрустальные шары.

— Он мало-помалу вникает в дела, — с какой-то развязностью заговорил наконец Сирифорн, побуждаемый яростными взглядами Олджеббина. — Ведь это все же тяжкое бремя.

— Куда тяжелее всего, что ему когда-либо доводилось поднимать, — проворчал Гиялорис. — Человек должен с осторожностью браться за тяжести, если не уверен, что у него хватит сил их удержать.

Престимион, держа бокал в левой руке, правой налил всем бренди из непочатой бутылки.

— Действительно, народ приветствует возвышение Корсибара, — сказал он, когда все вновь взяли бокалы в руки. — Я видел на всем протяжении Глэйдж, с какой поспешностью они развешивали его портреты и готовились праздновать его прибытие. Полагаю, что его очень хорошо принимали. — Он быстро обежал горящим взглядом лица гостей, словно желая намекнуть им, что в его мягких спокойных словах имеется подтекст. Но те и сами уже поняли это.

— Сейчас у него медовый месяц, — хрипло сказал Гонивол. Он густо покраснел от обильной еды и питья, и это было заметно даже сквозь густую поросль, почти сплошь скрывавшую его лицо — Такое время бывает у каждого нового короналя. Но когда посыплются его декреты, народ может запеть иную песню.

— И не только простой народ, — добавил Сирифорн, протягивая хозяину бокал, чтобы тот вновь его наполнил. Его лицо тоже раскраснелось, а в глазах вспыхнул огонь.

— Что вы говорите? — с невинным видом осведомился Септах Мелайн. — Неужели даже у таких людей, как вы, могут быть причины чего-то опасаться?

Сирифорн пожал плечами.

— Любая большая перемена, тем более такого масштаба, нуждается в тщательной оценке и анализе, любезный Септах Мелайн. В конце концов, лорд Корсибар один из нас. У нас нет никаких оснований сомневаться в том, что мы будем пользоваться при нем теми же привилегиями, какие имели и раньше. Но ведь никому никогда не ведомо, какие реформы и перестановки может замышлять новый корональ. Позвольте мне напомнить вам, что никому из нас еще не приходилось прежде переживать смену правителя.

— Вы совершенно правы, — безразличным тоном вставил Престимион. — Какое это странное время для всех нас. Позвольте мне теперь предложить вам особого ароматического бренди. Мы выдерживаем его после перегонки шесть лет в кеппинонговых бочках, куда для особого привкуса кладут несколько ягод ганни.

Он махнул рукой Септаху Мелайну. Тот поставил перед каждым из присутствующих новые бокалы и ловко наполнил их. Престимион внимательно следил за тем, как гости пили, как будто беспокоился, смогут ли они по достоинству оценить изысканный напиток, а затем обратился к ним прямо:

— А вы, господа? Каково ваше личное отношение к переменам? Скажите мне, они полностью устраивают вас?

Олджеббин настороженно посмотрел на Сирифорна, Сирифорн на Гонивола, а Великий адмирал на Олджеббина. Чья очередь была выкручиваться, отвечая на трудный вопрос?

Все молчали, не было слышно даже обычного в таких случаях уклончивого бормотания.

— А как вы восприняли метод прихода Корсибара к власти? — уточнил вопрос Престимион. — Неужели вы не были шокированы? Или, по-вашему, то, что корональ выбирает себя сам, является хорошим нововведением?

Олджеббин набрал полную грудь воздуха и медленно беззвучно выдохнул. Разговор наконец дошел до сути, и это его ни в коей мере не радовало. Но он ничего не сказал. Как и Гонивол.

Первым не выдержал затянувшейся паузы Сирифорн.

— Не хочет ли мой господин Престимион подтолкнуть нас к государственной измене?

Престимион удивленно вздернул брови.

— Измена? О какой измене вы говорите? Я задал прямой вопрос, касающийся политической философии. Меня интересует ваше мнение по поводу проблемы теории власти. Или, может быть, члены правительства не имеют убеждений в конституционных вопросах или стесняются говорить на эту тему в кругу друзей? А вы находитесь здесь среди друзей, принц Сирифорн!

— Да. Здесь так любят друзей, что меня накачали лучшим в мире вином, накормили до отвала тончайшими яствами, а теперь еще угощают изумительным бренди, от которого я не нахожу в себе сил отказаться, хотя, кажется, скоро лопну, — сказал Сирифорн. Он поднялся и деланно зевнул. — А теперь я, кажется, в состоянии только спать. Возможно, было бы лучше отложить обсуждение конституционных вопросов и философских проблем до утра. Так что, с вашего позволения, принц…

— Подождите, Сирифорн! — вдруг свирепо вскричал Гонивол. Великий адмирал, изменив своей обычной холодной и отстраненной манере поведения, вскочил на ноги. Его изрядно покачивало от выпитого, и он с очевидным усилием заставлял себя держаться вертикально. Его глаза сверкали, на лице было написано такое горячее, граничащее со злобой раздражение, какое можно было видеть разве что у графа Фархольта, когда того охватывал гнев. — Мы сидим здесь уже весь вечер, попиваем вино Престимиона и играем с ним в забавные словесные игры, — хрипло пробормотал он плохо повинующимся языком и, качнувшись в сторону Сирифорна, расплескал содержимое своего бокала. — Пришло время говорить правду, и вы останетесь здесь. — Он повернулся к Престимиону: — Вы согласны со мной, принц? Вы, как я понимаю, клоните к тому, что не намерены признавать коронацию Корсибара и желаете выяснить, на чьей стороне мы окажемся, если вы восстанете против него?

Олджеббин, и без того напрягшийся после первого же вопроса Престимиона, вытянулся при этих словах, как струна.

— Вы пьяны, Гонивол, — выдавил он. — Заклинаю вас именем Божества, прошу вас, сядьте, или… или…

— Замолчите! — огрызнулся Гонивол. — Мы имеем право знать. Ну как, Престимион? Вы дадите мне ответ?

Растерянный Олджеббин неуверенно поднялся на ноги и сделал несколько заплетающихся шагов в сторону Гонивола, словно намеревался силой заставить его умолкнуть. Сирифорн поймал канцлера за руку, оттащил на место и повернулся к Престимиону.

— Что ж, принц. Мне жаль, что мы дошли до этого, но я полагаю, что именно таким и было ваше намерение. Я тоже хотел бы услышать ваш ответ на вопрос адмирала.

— Хорошо, — ответил Престимион, — вы его услышите. Я отношусь к Корсибару, — продолжал он ровным голосом, — именно так, как вы и предполагали. Я считаю его самозваным короналем, незаконно захватившим власть.

— И намереваетесь свергнуть его? — полуутвердительно спросил Гонивол.

— Да, я хотел бы видеть его свергнутым. Да. Я уверен, что его правление принесет всем нам множество бедствий. Но его свержение — это не такое дело, которое можно совершить одним взмахом волшебной палочки.

— Значит, вы просите у нас помощи? — сказал Сирифорн. — Говорите с нами прямо.

— Я всегда говорил с вами прямо, принц Сирифорн. И хочу напомнить вам, что не сказал ни слова о том, что намереваюсь предпринимать какие-либо действия против Корсибара. Но если восстание начнется… повторяю, если оно начнется, то я вложу в него все свои силы и средства. И мне хотелось бы думать, что вы трое поступите точно так же.

Престимион посмотрел на Гонивола, перевел взгляд на Сирифорна, а затем на Олджеббина.

— Вы знаете, что мы разделяем ваше негодование теми путями, которыми Корсибар достиг трона, — медленно, с трудом подбирая слова, сказал Сирифорн. Мы из тех людей, которые предпочитают старые традиции, мы трое. Нам трудно найти оправдание его недостойным и, выражаясь вашими словами, незаконным действиям.

— Да, — вздохнув, согласился Олджеббин.

— Слушайте, слушайте! — воскликнул Гонивол, резко опустившись, почти упав в свое кресло.

— Значит, я могу считать, что вы будете со мной? — безжалостно спросил Престимион.

— С вами в чем? — быстро уточнил Сирифорн. — В неодобрении узурпации власти Корсибаром? Тут мы полностью с вами! Мы скорбим о случившемся. — Олджеббин что-то невнятно промычал и кивнул. Гонивол тоже согласно закивал головой. — Конечно, — продолжал Сирифорн, — сейчас нам следует действовать крайне осторожно. Власть находится в руках Корсибара, и он, учитывая переходный период, естественно, находится настороже. Мы не станем совершать никаких поспешных или непродуманных поступков.

— Я вас понимаю, — сказал Престимион. — Но когда наступит время, если оно, конечно, наступит…

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть этот мир на путь истинный. Обещаю вам это от всего сердца.

— Я тоже, — промолвил Олджеббин.

— И я, — произнес Гонивол, с трудом ворочая языком. — Вы сами знаете это, Престимион. Я исполню свой долг. Несмотря на опасность для моего собственного положения. Несмотря… опасность… Несмо… пас… — Он откинулся на спинку кресла, его глаза закрылись, и спустя несколько секунд послышалось негромкое похрапывание.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — полушепотом бросил Престимион Свору и Септаху Мелайну. Он поднялся на ноги.

— Господа, — бодро заявил он, — думаю, что настало время завершить дегустацию бренди. Господа…

Гонивол уже крепко спал. Олджеббин, казалось, тоже засыпал, а Сирифорн, хотя и заставлял себя усилием воли держать глаза открытыми, с трудом смог найти дверь. По знаку Престимиона Гиялорис поднял Великого адмирала на ноги и, обняв за талию, скорее понес, чем повел в предназначенные ему комнаты. Септах Мелайн взял под руку пошатывавшегося Олджеббина, а Тарадата Престимион отправил вслед за принцем Сирифорном: тот в своем нынешнем состоянии вполне мог заблудиться в замке.

После того как все разошлись, Престимион и Свор остались вдвоем и налили себе еще по глотку бренди.

— Ну, и что вы об этом думаете, мой коварный друг? — беззаботным тоном спросил Престимион. — Со мной они или нет?

— О, с вами, конечно, с вами, всей душой!

— Вы так считаете? На самом деле? Свор улыбнулся и взмахнул рукой.

— О да, Престимион, безусловно, они с вами, эти трое великих и прославленных дворян. Они сами об этом сказали, следовательно, это должно быть правдой. Вы сами слышали их слова. То есть они с вами, пока сидят здесь, в вашем доме, и пьют ваше бренди. Но, подозреваю, когда они вернутся в Замок, их мнение может перемениться.

— Я тоже так думаю. Но как, по вашему мнению, они предадут меня?

— Полагаю, что нет. Они будут выжидать и следить за вашими действиями, чтобы оставить себе простор для маневра. Они присоединятся к вам, если вы выступите против Корсибара и получите шанс на успех. Вернее, если будет ясно, что победа уже у вас в руках. Ну а если вы упустите свой шанс, то они будут утверждать под любой присягой, что никогда ни единым словом не высказывали вам своего одобрения. По крайней мере, так мне кажется.

— И мне тоже, — сказал Престимион.

Ранний рассвет обещал ясный безоблачный день и сдержал свое обещание, но гости Престимиона показались из своих апартаментов нескоро. Они позавтракали вместе в час, куда больше подходивший для обеда, а во второй половине дня под теплым изумрудным солнечным светом дружно и успешно охотились в Малдемарском заповеднике, добыв множество билантунов, сигимойнов и других мелких зверушек. Слуги Престимиона унесли добычу, чтобы приготовить ее к обеду. Этим вечером разговор не касался темы, обсуждавшейся накануне; говорили только о легких и приятных вещах, как это приличествует богатым и знатным господам, наслаждающимся кратким отдыхом на природе.

На следующий день гости отбыли обратно в Замок. Всего лишь час спустя после их отъезда в замок Малдемар примчался гонец с известием о приближении прокуратора Ни-мойи, а почти по пятам за ним явился и сам прокуратор в сопровождении свиты, насчитывавшей человек пятьдесят, а то и больше.

Престимиона такое нахальство только позабавило.

— По крайней мере, не пятьсот, — философски заметил он, встречая у ворот Дантирию Самбайла, окруженного шумной ордой. — Но, думаю, у нас найдется место для всех. Вы совершаете великое паломничество, кузен?

— Это было бы слишком поспешно с моей стороны, кузен. Никто пока что не предлагал мне корону.

Прокуратор был богато разодет: чрезвычайно дорогая безрукавка из черной кожи, расшитая почти до самого подбородка сверкающей граненой золотой чешуей, из-под которой виднелся еще золотой с серебряной каймой пластрон7 с выгравированными на нем незнакомыми Престимиону размашистыми криволинейными письменами.

— Но я не стану бессовестно проедать ваши припасы, — сообщил гость, когда они бок о бок с хозяином направились к замку. — Это будет лишь краткий визит. Я предполагаю выехать завтра утром.

— Так скоро? — удивился Престимион. — Но почему? Вы можете оставаться у меня сколько хотите, хоть до будущего года.

— Как раз до завтра я и хочу пробыть у вас. Мне предстоит продолжительная поездка — кстати, именно поэтому я явился к вам с непростительно большой свитой. Я возвращаюсь домой, в Ни-мойю.

— Не дождавшись церемонии коронации?

— Корональ любезно позволил мне уклониться от присутствия на ней, учитывая длительность предстоящего мне путешествия. Ведь я уже три года не был дома. Лорд Корсибар считает, что я сделал ему хорошее предложение: показаться в Зимроэле как раз в это время и рассказать о том, что здесь случилось. Вы же понимаете, что Корсибара не так уж хорошо знают на других континентах, и я должен сообщить моим людям о его достоинствах.

— Что вы и сделаете в высшей степени лояльно, вложив всю душу и сердце, — сказал Престимион. — Ну что ж, пойдемте. Я предлагаю вам попробовать вино последнего урожая, а также еще два-три вина постарше. Позапрошлым вечером у нас был здесь грандиозный банкет; участвовали Олджеббин, Гонивол, Сирифорн и я. Жаль, что вы не смогли принять в нем участие.

— Я так и подумал, что тот человек, который встретился мне недалеко отсюда, был Гонивол.

— Мы провели очень интересный вечер.

— Интересный? С этими тремя? — Дантирия Самбайл закатился презрительным смехом. — Но, полагаю, в вашем положении для вас хороши все друзья, которые решатся побывать у вас. — Он подозвал одного из слуг и что-то прошептал ему на ухо.

Тот опрометью бросился прочь и мгновение спустя вернулся вместе одним из членов свиты прокуратора, худощавым, смуглым, горбоносым, одетым в обтягивающую одежду человеком. Престимион был уверен, что уже когда-то видел его.

— Так где ваше вино, Престимион? — спросил Дантирия Самбайл.

— Самое лучшее — в подвале.

— Тогда — в подвал. Пойдем с нами, Мандралиска.

Мандралиска. Теперь Престимион его вспомнил. Дегустатор ядов, быстроглазый, одетый в зеленое боец на дубинках, благодаря которому Престимион выиграл пять крон у Септаха Мелайна. У него было злое лицо, мрачный и холодный взгляд, тонкие плотно сжатые губы и угловатые скулы. Дегустатор оценивающе смотрел на Престимиона, как будто прикидывал, насколько вероятно, что принц приготовил к приезду его хозяина смертоносный напиток.

Престимион почувствовал, как по его телу пробежала горячая волна ярости. И, несмотря на все усилия сдержаться, его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

— Прокуратор, у нас нет необходимости в услугах этого человека.

— Он ходит со мной повсюду. Это мой…

— Да, дегустатор ядов. Мне уже говорили о нем. Вы настолько не доверяете мне, кузен?

Бледные щеки Дантирии Самбайла покрылись темно-красными пятнами. — Это мой старинный обычай: всегда давать ему пробовать все, что я намереваюсь съесть.

— А мой старинный обычай — возразил Престимион, — открывать двери только перед теми, кого я хочу видеть. А таких людей я довольно редко травлю ядами.

Его взгляд, излучавший гнев, оскорбленную гордость и обжигающее презрение, встретился с глазами Дантирии Самбайла и долго не отрывался от них.

Ни тот, ни другой не говорили ни слова. Но затем прокуратор, видимо, сделавший в уме какие-то расчеты, отвел глаза, улыбнулся и сказал мягким примирительным тоном:

— Ну что ж, Престимион. Я, конечно, не стану обижать моего дорогого родственника. Ради вас я позволю себе нарушить мой старинный обычай.

Он резко, как будто хотел ударить, махнул левой рукой, и дегустатор яда, бросив холодный вопросительный взгляд на своего хозяина и чрезвычайно недоброжелательно поглядев на Престимиона, скрылся. Двигался он, казалось, крадучись, но при этом очень быстро.

— Ну, а теперь, — провозгласил Престимион, как будто ничего не случилось, — в подвал! Я налью вам пару бокалов лучшего, что у меня есть.

Они вместе спустились по лестнице в темные катакомбы.

— Там, наверху, вы упомянули о положении, в котором я нахожусь, — сказал Престимион, открывая бутылку и наливая вино. — Он уже почти полностью успокоился и теперь держался совершенно непринужденно. — И каково же мое положение, на ваш взгляд?

— Я бы сказал, что оно до неприличия неудобное. Корону утащили у вас из-под самого носа, выставив дураком перед пятнадцатью миллиардами жителей планеты. — Дантирия Самбайл сделал добрый глоток и облизал губы. — Ну, по крайней мере, вас всегда прокормят виноградники! Вам не составит труда налить мне еще?

— Ну что, теперь, после первого бокала, вы доверяете мне больше? А что, если это яд замедленного действия?

— Тогда и вы, и я отойдем в мир иной в один и тот же час, — отозвался Дантирия Самбайл, — поскольку я видел, что вы пили то же самое, что наливали мне. Но я никогда не сомневался в вас, кузен.

— Тогда зачем был нужен Мандралиска?

— Я же сказал вам. Это моя привычка, мой старинный обычай. Простите меня, кузен, — с почти искренним раскаянием сказал Дантирия Самбайл, глядя на хозяина кроткими, как у блава, подернутыми влажной пленкой глазами. — Если это яд, то самый изумительный на вкус из всех, которые когда-либо видел мир. Умоляю вас, налейте мне еще глоток, ибо если он не убьет меня, то доставит мне несравненное наслаждение. — Прокуратор снова рассмеялся, подняв грубое, словно неумело вырезанное из твердого дерева лицо к склонившемуся над ним Престимиону. Когда его бокал вновь наполнился до краев, он, усмехаясь широкой варварской улыбкой, поинтересовался: — А где те трое ваших товарищей: похожий на паука франт, непобедимый фехтовальщик, большая обезьяна борец и этот трусливый маленький толагайский герцог? Я думал, что вы неразлучны с ним.

— Они ушли на охоту. Вы же знаете, что нас не предупредили заранее о вашем прибытии. Но они вскоре присоединятся к нам. Ну а мы тем временем можем поговорить по-родственному, без любопытных ушей ваших лакеев. — Престимион поднял бокал и несколько секунд рассматривал вино на просвет. — Вы сказали, меня выставили дураком. Но так ли это? Неужели я действительно кажусь всему миру таким глупцом? Вы же знаете, что меня ни разу не называли официально наследником престола. Корсибар действительно украл корону, это факт, но можно ли утверждать, что он украл ее у меня?

— Если вам так приятнее, кузен, будем говорить, что он украл ее из воздуха, — сказал Дантирия Самбайл. Он поднялся и сам налил себе еще вина. Стоя рядом с Престимионом, он выглядел угрожающе. Это впечатление создавалось не столько благодаря большому росту гостя, сколько из-за массивности его туловища, твердо покоившегося на широко расставленных ногах. Он уже раскраснелся от выпитого, отчего его бесчисленные ярко-оранжевые веснушки не так сильно бросались в глаза, зато удивительные аметистовые глаза выделялись на этом фоне еще сильнее. Но цепкий взгляд этих глаз сказал Престимиону, что прокуратор все еще практически трезв, хотя и старается казаться опьяневшим. А гость веселым, почти дружеским тоном вновь обратился к нему: — Ну, и каковы ваши планы, Престимион? Вы, наверно, постараетесь скинуть Корсибара с его насеста, не так ли?

— А я-то сам надеялся услышать от вас совет на этот счет, — спокойно ответил Престимион.

— Значит, у вас есть какие-то планы?

— Не планы. Намерения. Даже не намерения, а возможные намерения.

— Которые потребуют возможной армии и мощных возможных союзников.

Выпейте со мной, кузен, не сбивайтесь с ритма и не вынуждайте меня опустошить ваши погреба в одиночку! Откройте мне, что у вас на сердце и под сердцем, дорогой Престимион!

— Вы думаете, этот будет мудро с моей стороны?

— Я вверяю вам свою единственную жизнь, когда пью ваше вино. Говорите, ничего не опасаясь, кузен.

— В таком случае, я покажусь вам очень тупым и прямолинейным.

— Ну и что! Не стесняйтесь, валяйте.

Ни для кого не являлось секретом, что Дантирия Самбайл был негодяем из негодяев. Но Престимион давно знал: хороший способ разоружить злодея — возможно, наилучший — состоит в том, чтобы раскрыть перед ним свою душу. Поэтому он решил быть полностью откровенным с прокуратором.

— Пункт первый, — сказал Престимион, — короналем должен был стать я. Никто, обойди хоть всю планету, не будет этого отрицать. Я лучший, специально подготовленный кандидат. Корсибару далеко до меня.

— А пункт второй?

— Переходим к нему. Короновав сам себя на глазах у всех, Корсибар совершил бесчестное, черное, богохульное деяние. Такие поступки неизбежно влекут за собой высшее возмездие. Возможно, если нам повезет, он сам быстро уничтожит себя вследствие своей собственную глупости и высокомерия: это очень плохое сочетание. Но может получиться и так, что он протянет достаточно долго, для того чтобы навлечь гнев Божества на всех нас, если мы безропотно смиримся с его властью.

— Гнев Божества… — повторил Дантирия Самбайл и весело подмигнул. — Так вы говорите о гневе Божества? Ах, кузен, а я-то всегда считал вас рациональным человеком, скептиком!

— Каждый знает, что не вижу проку в волшебниках и тому подобной чепухе. В этом смысле я скептик, но это не значит, что я безбожник, Дантирия Самбайл. Я верю, что во вселенной имеются силы, которые наказывают зло. Мир пострадает, если Корсибар не встретит сопротивления. Даже отбрасывая мои собственные, личные амбиции, я считаю, что ради общего блага его обязательно следует остановить.

— Ах, — без выражения проговорил прокуратор, вздернув густые рыжие брови. И немного погодя повторил: — Ах. А что же гласит третий пункт?

— Первых двух достаточно с лихвой. Вот не прошло и двух минут, как вы все обо мне узнали. — Престимион налил себе вина и тут же наполнил придвинутый бокал Дантирии Самбайла. — Мои планы. Мои намерения. Даже мой символ веры. И как вы теперь поступите? Помчитесь к Корсибару, чтобы предупредить его?

— Вряд ли, — ответил прокуратор. — Я же не такая поганая скотина, чтобы выдавать тайные мысли своего родственника, которыми тот поделился со мною. Но вы поставили перед собой рискованную и трудную задачу.

— Но насколько она трудна, по вашему мнению? — спросил Престимион, покачивая в руке бокал и с глубоким интересом рассматривая налитое в нем вино. — Дайте мне самую реалистичную оценку. Не скрывайте от меня ничего.

— Я всегда был реалистом, кузен. Возможно, в чем-то неприятным для многих человеком, но реалистом. — Прокуратор поднял руку и принялся загибать толстые пальцы. — Такой пункт, как вы это назвали бы: Корсибар владеет Замком, который почти неприступен и является объектом поклонения для народа по всей земле. Пункт следующий: контроль над Замком означает контроль над гвардией Замка. Еще один пункт: армия тоже с ним, поскольку армия — это громадное безголовое животное, лояльное к любому человеку, который наденет на голову корону, а сейчас ее носит Корсибар. И еще: Корсибар очаровательный парень, и народ в массе своей, похоже, восхищается им. И, кажется, последний пункт: он получил хорошее образование, всю жизнь изучал на практике обычаи, протоколы и бытовые установления Замка. В общем и в целом он, вероятно, станет вполне приличным короналем.

— В последнем пункте я с вами не согласен.

— Я и не сомневался в этом. Но я куда меньше, чем вы, верю в милосердие и мудрость Божества. Я считаю, что Корсибар может худо-бедно справиться с задачей. Рядом с ним такие люди, как Олджеббин и Сирифорн, которые всегда смогут указать ему надлежащий путь, ну и лукавый маленький Фаркванор тоже проницательная бестия, нравится он вам или нет. Этот двухголовый маг Корсибара, су-сухирис, тоже очень умный и по-настоящему опасный стратег. И, конечно, нельзя забывать о сестре.

— О Тизмет? — переспросил Престимион, раскрыв от удивления глаза. — А она-то тут при чем?

— А вы не знаете? Она и является реальной движущей силой в этом семействе, — сообщил Дантирия Самбайл, приоткрыв в усмешке квадратные короткие зубы. — Кто, по вашему мнению, мог настолько заморочить голову бедному недоумку Корсибару, чтобы тот решился захватить корону? Его сестра! Очаровательная леди Тизмет собственной персоной! Нашептывая ему в ухо все время, пока мы находились в Лабиринте, пиная, подталкивая, подкалывая и пощипывая его. Она рассказывала ему изумительные сказки о его выдающихся достоинствах и высоком предназначении, толкала его все дальше и дальше до тех пор, пока ему ничего не осталось, кроме как сделать шаг в единственном оставленном ему направлении. Ах, если бы эта сестрица стала поваром, она готовила бы только очень острые блюда!

— И вы знаете это наверняка?

Прокуратор поднял перед собой руки ладонями вперед, что, видимо, означало полную искренность.

— Я знаю это из самого достоверного источника — из собственных наблюдений. Я не раз подслушивал их заговорщицкие беседы во время Игр. Он беспомощен перед нею, как жалкий травоядный блав. Она гонит его, словно пастух с кнутом, а он идет туда, куда она прикажет.

— То, что он, по большому счету, слаб — мне давно известно. Но я никогда не предполагал, что она обладает настолько сильной волей и решимостью.

— Вы никогда не знали ее, кузен. Она любит Корсибара превыше всего на свете. Ведь они близнецы и лежали, сплетясь, в материнском чреве. Я нисколько не удивлюсь, если выяснится, что они вступили друг с другом в кровосмесительную связь. Но в уравнение следует также добавить еще и ее ненависть к вам.

Престимиона это неожиданно уязвило. То, что Тизмет была предана своему брату и считала своим долгом защищать его, не вызвало у него ни малейшего удивления. Но любовь и преданность к одному вовсе не обязательно должны были подразумевать ненависть к другому.

— Ненависть ко мне?..

— Вам не случалось когда-нибудь пренебречь ею, Престимион?

— Я знаком с нею в течение многих лет. Но никогда не был близок к ней.

Я, конечно, восхищаюсь ее красотой и изяществом, как и все окружающие. Возможно, даже сильнее многих. Но тем не менее между нами никогда не было даже никакого намека на более тесные отношения.

— А может быть, проблема заключается именно в этом. Возможно, она когда-то сказала вам нечто такое, что вы не пожелали услышать. Вы же знаете, что женщина может затаить ужасную злобу против мужчины, который, как ей справедливо или ошибочно показалось, пренебрег ею. Но так или иначе — сложилось именно такое положение, какое есть. И перед вами стоят именно те препятствия, которые я перечислил. Весь мир на стороне Корсибара. У вас нет никаких преимуществ, кроме вашего собственного убеждения в том, что вы являетесь истинным и законным короналем, а также ваших выдающихся знаний и убежденности и, как я полагаю, веры в то, что Божество хочет видеть на троне вас. Хотя, должен заметить, в этом случае Божество нашло очень странный способ, для того чтобы возвести вас на него. Правда, я полагаю, Престимион, что если бы Божество выбирало для осуществления своих намерений более прямые пути, то мир был гораздо скучнее, но зато мне было бы куда легче верить в существование великих сверхъестественных сил, управляющих нашими судьбами. Вы согласны?

— Так вы считаете, что мне не удастся завладеть троном?

— Я сказал только, что это будет очень нелегко. Но действуйте, попытайтесь, возьмитесь за дело. Если вы начнете, то я буду с вами.

— Вы? Но ведь вы же направляетесь в Зимроэль, причем именно для того, чтобы еще больше укрепить положение Корсибара!

— Да, он попросил меня об этом. Ну, а что я буду делать на самом деле — это еще вопрос.

— Позвольте мне разобраться. Вы хотите сказать, что фактически предлагаете мне свою поддержку? — недоверчиво спросил Престимион.

— Между нами узы крови, мой мальчик. А также любовь.

— Любовь?

Дантирия Самбайл наклонился к Престимиону и улыбнулся самой теплой улыбкой, на какую был способен.

— Вы должны бы знать, кузен, что я люблю вас! Я вижу мою любимую мать, когда смотрю на вашу: они могли бы быть сестрами. Ведь мы происходим от одной плоти, вы и я. — Его странные глаза, глядевшие на Престимиона, светились ярким аметистово-фиолетовым огнем. В них виделась пугающая зловещая сила, но вместе с нею и таинственная нежность. — Вы воплощение того, чем мне хотелось бы стать, если бы я мог перестать быть самим собою. И какой же радостью было бы для меня видеть наверху, в Замке, вас, а не этого дурня Корсибара! И я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы оказались там.

— Какое вы ужасное чудовище, Дантирия Самбайл!

— Конечно, этого у меня не отнимешь. Но я ваше чудовище, дражайший Престимион. — Он снова без предложения наполнил свой бокал. — Отправляйтесь со мной в Зимроэль. Ни-мойя станет базой, с которой вы начнете войну против Корсибара. Вместе мы наберем миллионную армию, построим тысячу кораблей, стоя плечом к плечу, переправимся через море и придем в Замок вместе, как братья, которыми мы и на самом деле являемся, а не как отдаленные и порой неприязненно относящиеся друг к другу родственники, которыми нас считает мир. А, Престимион? Разве не замечательная картина?

— И впрямь замечательная, — усмехнулся Престимион. Но голос его был холоден. — Вы хотите втравить меня в войну с Корсибаром, чтобы мы уничтожили друг друга, а это расчистит вам прямую дорогу к трону. Или я не прав?

— Если бы я когда-либо стремился к трону, то просто попросил бы лорда Конфалюма уступить его мне, когда ему надоест на нем сидеть. Я сделал бы это намного раньше, чем вы выросли настолько, чтобы обхватить ладонью женскую грудь. — Лицо прокуратора стало уже совершенно пурпурным, но голос был тверд; могло показаться, что он совершенно спокоен и просто болтает о пустяках для развлечения. — Кто мог бы перебежать мне дорожку? Этот глупец Олджеббин? Да Конфалюм скорее передал бы корону первому попавшемуся скандару, чем ему. Но нет, нет, меня не привлекает Замковая гора. Корональ может владеть Горой, а я владею Зимроэлем, и мы оба довольны.

— Особенно если вы сможете говорить, что корональ обязан вам своей короной, не так ли?

— Ах, вы снова и снова подозреваете меня, дорогой Престимион. Вы тратите впустую слишком много драгоценных сил, атакуя мои мотивы, которые порою бывают совершенно искренними. Возможно, ваше собственное прекрасное вино затуманило вам разум. Давайте начнем с начала. Вы хотите быть королем, а я предлагаю вам свою помощь как ваш любящий родственник, готовый поддержать вас во всем, а также и из глубокого убеждения, что трон по закону принадлежит вам. Силы, имеющиеся в моем распоряжении, отнюдь не стоит считать незначительными. Так скажите мне здесь и сейчас: вы принимаете мое предложение или отказываетесь от него?

— Ну, а как вы сами думаете? Конечно, принимаю.

— Какой разумный мальчик. Теперь далее: вы поедете со мной в Зимроэль, чтобы создать там свою военную базу?

— Нет, не поеду. Боюсь, что если я покину Алханроэль, то вернуться сюда мне будет не так уж легко. К тому же это мой дом; мне здесь спокойнее. Я останусь здесь, по крайней мере в ближайшее время.

— А что будет дальше — покажет время, — скаламбурил Дантирия Самбайл.

Он широко улыбнулся и громко хлопнул огромной ладонью по столу. — Ну вот! Готово! Ну и трудная же это работа: предлагать вам помощь. Теперь вы, по крайней мере, покормите меня?

— Ну конечно же. Пойдемте.

Когда они вышли из подвала, прокуратор остановился.

— И еще одно. Корональ лорд Корсибар намеревается вскоре пригласить вас в Замок для участия в церемонии его коронации.

— Не может быть!

— Мне сказал об этом сам Фаркванор. Приглашение передаст Ирам Норморкский. Возможно, он уже выехал в Малдемар. Что вы скажете ему, кузен, когда он обрадует вас?

— Скажу, что поеду, — Престимион в шутливом изумлении закатил глаза, — А как бы вы поступили на моем месте, кузен?

— Естественно, поехал бы. Все остальное было бы трусостью. Если, конечно, вы не намереваетесь уже сейчас вынести на всеобщее обозрение ваш разлад с лордом Корсибаром.

— Сейчас это было бы преждевременно.

— То есть у вас не остается никакого иного выбора, кроме как отправиться в Замок.

— Именно так.

— Меня радует, что наши мысли совпадают. А теперь, Престимион, где ваша еда? И, если это возможно, побольше.

— Обещаю вам, кузен, что вы не останетесь голодным. Надеюсь, что знаю ваши аппетиты.

Тем вечером они с Дантирией Самбайлом прекрасно провели время в замке Малдемар, хотя Престимион за эти несколько дней съел и выпил со своими гостями больше чем достаточно.

Но он держался, как и подобает гостеприимному хозяину, и видел на следующее утро, что прокуратор и его свита покинули поместье в прекрасном настроении. Проводив их, он вернулся в свой кабинет, чтобы вместе с тремя друзьями подвести итоги состоявшихся встреч. Они говорили несколько часов и вполне могли бы засидеться на всю ночь, позабыв даже об обеде, но их прервали. В дверь постучал слуга.

— Прибыл граф Ирам Норморкский, — сказал он. — Он принес принцу послание от лорда короналя.

Часть третья КНИГА ПЕРЕМЕН

1

Корсибар провел в Замке пять дней и лишь тогда смог впервые заставить себя подняться на ступени, ведущие к трону Конфалюма.

Трон принадлежал ему по законному праву, он не имел в этом ни малейшего сомнения: если не ему, то кому же еще? Тем не менее время от времени он просыпался по ночам в холодном поту, получая какое-то новое, тревожившее его послание от Повелительницы Снов. А порой бывали и не послания, а простые сновидения, в которых перед ним возникал некто, направлял на него указующий перст и вопрошал: «Принц Корсибар, зачем ты напялил на голову корону своего отца?» Но в часы бодрствования он чувствовал себя вполне уверенно. Ему принадлежала корона, которую он носил каждый день по нескольку часов, чтобы все остальные привыкали к его новому облику. Он облачался в зеленые с золотом, отороченные драгоценными мехами одежды короналя. Когда он проходил по залам, все творили перед ним знак Горящей Звезды, опускали глаза и отвечали: «Да, лорд» и «Конечно, лорд» — на все, что ему приходило в голову сказать.

Да, он лорд корональ. Никакого сомнения в этом просто не может быть. Правда, в его душе еще таились остатки удивления, поскольку он с самого дня своего рождения был просто принцем Корсибаром и не имел никакой надежды подняться выше, а теперь он внезапно стал лордом Корсибаром, и стремительность перехода в новое качество все еще затрудняла привыкание к этому положению. Но ведь невозможно было отрицать знаки Горящей Звезды или опущенные глаза. Он на самом деле корональ.

Но все равно он четыре дня по тем или иным причинам откладывал восхождение по ступеням, ведущим к трону.

У него и так было много забот помимо тронного зала: проследить за перемещением его личного имущества из прежних апартаментов, расположенных на дальней стороне двора Пинитора в куда более величественные и просторные покои короналя — настоящий дворец внутри Замка — находившиеся в крыле, известном как Башня лорда Трайма.

Конечно, Корсибар часто бывал в этих прекрасных покоях. Но тогда они были заполнены неисчислимыми коллекциями странных и редких вещей, собранных его отцом — маленькими скульптурками из драконовой кости, которые он так любил, мерцающими статуэтками из тончайших стеклянных нитей, находками, относящимися к доисторическим временам, насекомыми, сверкавшими в стеклянных витринах, как драгоценные камни, массивными томами, в которых содержались своды эзотерических знаний, прекрасными изделиями из фарфора, несравненными тканями из Макропросопоса, серебряными монетами всех правителей с начала времен с профилем понтифекса с одной стороны и короналя — с другой.

Ничего этого теперь здесь не было, ведь, отправляясь в Лабиринт, чтобы дождаться там смерти Пранкипина, лорд Конфалюм точно знал, что ему уже никогда больше не придется вернуться в Башню лорда Трайма в своем прежнем качестве короналя. Значительную часть своих коллекций он взял с собой, а многое пошло в имевшийся в Замке музей или в обширные запасники. Так что когда Корсибар впервые по возвращении вступил в покои короналя, то они показались ему пустынными и даже странно неприятными. Он никогда прежде не замечал, насколько отталкивающий вид у острых ребер сводов из серо-зеленого камня, у голых полов из черных полированных мраморных плит.

И поэтому он с первых же дней начал заполнять место своими собственными вещами. Он никогда не имел пристрастия к коллекционированию, хотя лорд Конфалюм в течение всех сорока трех лет, проведенных в Замке, с жадностью собирал все, что хоть как-то поражало его воображение. Его увлечению, конечно, способствовали и непрерывные потоки подарков со всех концов мира.

По своим наклонностям и характеру Корсибар интересовался мало чем, кроме красивой одежды, охотничьего и спортивного снаряжения, луков, мечей и тому подобного. Мебель в его жилье была самая обычная — Тизмет часто упрекала его за это — а картин, кубков, скульптур, драпировок и тому подобного у него вообще почти не было, а то, что было, не представляло никакого интереса. Это необходимо было исправить. Жить в голых каменных пещерах такой величины было бы чрезвычайно скучно. Он призвал к себе графа Фаркванора, который был счастлив оказать ему любую услугу.

— Найдите мне что-нибудь, чтобы заполнить эти комнаты. Если сочтете нужным, возьмите что-нибудь из музея. Но ничего известного, ничего такого, что могло бы вызвать зависть и ненужные разговоры. Я хочу только, чтобы эти вещи были достаточно приличными. Ничего бросающегося в глаза, ничего вызывающего — просто что-то приятное, чтобы было ясно, что здесь кто-то на самом деле живет.

Представления Фаркванора о том, что такое приличный предмет обстановки и что значит «вызывающее», судя по всему, несколько отличались от понятий Корсибара. Поэтому в покои короналя то привозилась, то увозилась мебель, и процесс этот занял изрядное время.

Затем пришла пора ознакомиться со служебными помещениями короналя в качестве не гостя, зашедшего к отцу в неурочный час, а того человека, который сидит за изумительным палисандровым столом с крышкой, инкрустированной изображениями Горящей Звезды. И не просто сидит, а выполняет всю работу, для которой этот стол предназначен.

Конечно, на этом столе еще не могли лежать какие-нибудь свежеиспеченные декреты. Все то время, пока тянулось медленное умирание Пранкипина, совет пребывал в бездействии, которому предстояло продолжаться до тех пор, пока Корсибар не удосужится объявить, кого из его состава он решит оставить, кого вывести и кого назначить на освободившиеся места. К нынешнему дню он лишь известил Олджеббина о том, что пост Верховного канцлера остается за ним. Рано или поздно ему, конечно, придется попросить Олджеббина уступить это место (как он предполагал, Фаркванору), но время для этого еще не подошло.

И все же, хотя никаких новых законов, которые он должен был прочесть и одобрить, еще не подготовили, его внимания требовало множество других вопросов. Все это были скучные рутинные дела: утвердить новые списки чиновников бесчисленных провинциальных администраций, подписать официальные поздравления с различными местными праздниками — в мире ежедневно отмечались сотни праздников, о которых никто ничего не знал даже в соседнем городе; оказалось, что одновременно проводятся фестивали в Нарабале, в Байлемуне, какое-то торжество в Горбидите, а какое-то в Ганибуне, и корональ должен был четко и красиво подписать своим именем каждый из заполненных каллиграфическими буквами листов прекрасной бумаги, чтобы придать всем этим развлечениям официальный статус. Помимо этого он успел уже принять посланцев от мэров полудюжины Внутренних Городов — делегации из более отдаленных мест еще не успели добраться сюда — и с торжественным видом выслушать их восторженные похвалы грядущему великолепию наступившего царствования, которое принесет народу несказанные блага и радости.

И, конечно, необходимо было составлять программу коронационных празднеств: игр, пиров и всего прочего. Это дело он поручил Мандрикарну, Венте и графу Ираму, но они то и дело прибегали к нему, чтобы посоветоваться, не желая на заре нового режима рисковать, полагаясь на собственное суждение.

И так далее, и так далее… Неужели так будет всегда, или же это просто следствие многомесячного отсутствия в Замке старого короналя и стремления нового в кратчайший срок ознакомиться со всем многообразием задач правителя?

Но наконец на пятый день у Корсибара выдалось несколько свободных часов, и ему пришло в голову, что это прекрасная возможность познакомиться с троном. Так сказать, примерить его.

Он пошел туда один. Он хорошо знал дорогу, ведь здание, где располагался тронный зал, строилось у него на глазах. Еще мальчиком он день за днем наблюдал, как новая постройка обретает форму. По дороге туда нужно было пройти множество сравнительно мелких помещений, восходивших к древнейшим периодам истории Замка: гардеробную времен лорда Вильдивара, зал судебных заседаний, который, как считалось, был выстроен при лорде Гаспаре. Лорд Конфалюм предполагал когда-нибудь выстроить на их месте нечто, более подходящее по стилю к тронному залу. Вероятно, это сделаю я, подумал Корсибар. Каждый корональ всегда устраивает какие-нибудь переделки.

Пройти по полутемному арочному проходу, повернуть налево, миновать какую-то часовню, повернуть направо… Вот оно: мощные балки, обитые листовым золотом, блестящий, как лучшее зеркало, пол из желтой древесины гурны, искрящиеся гроздья драгоценных камней, гобелены… Все это сияло каким-то своим внутренним светом, несмотря на то, что в огромном пустом зале царил полумрак. А там, у дальней стены, возвышался в гордом одиночестве трон Конфалюма — кресло, высеченное из черного опала с прожилками кроваво-красных рубинов, венчавшее ступенчатую пирамиду из красного дерева. Корсибар немного постоял перед ним, любуясь целью своего похода, опершись рукой на один из серебряных столбов, поддерживавших золотой балдахин. Затем сделал шаг, второй, третий… Его ноги от колен до лодыжек слегка дрожали.

Наверх.

Повернуться лицом к залу.

Сесть.

Вот и все, что нужно было сделать. Подняться наверх и сесть. Он положил руки на гладкие, как атлас, подлокотники и вгляделся через полутемный зал в висевший на противоположной стене гобелен, на котором лорд Стиамот принимал капитуляцию метаморфов.

— Стиамот! — вслух произнес он. Голос оказался, как обычно, звучным и отозвался в пустом зале гулким эхом. — Дизимаул! Крифон! — Великие древние коронали.

Затем он медленно, с наслаждением произнес имя своего отца, звучанию которого великолепная акустика зала придала особую величественность:

— Конфалюм. Кон-фа-люм! — А потом громко, в унисон с разносящимся эхом провозгласил: — Корсибар! Лорд Корсибар, корональ Маджипура!

— Да здравствует лорд Корсибар! — послышалось откуда-то слева, из тени.

Этот голос так поразил Корсибара, что тот с трудом сдержал порыв немедленно сбежать с трона вниз, Он почувствовал, что его щеки зарделись от стыда за то, что он пойман за таким ребяческим самовосхвалением. Но он остался на месте и, скосив глаза, посмотрел в угол, откуда донесся голос.

— Кто здесь? Тизмет? Это ты?

— Я видела, куда ты пошел, и последовала за тобой. — Она вышла на открытое место. — Примеряешься к новому положению? И как ты себя чувствуешь?

— Странно. Очень странно. Но вполне приемлемо.

— Да. Я именно так и представляла себе это ощущение. А теперь встань и позволь мне тоже попробовать.

— Знаешь, я не могу… — замялся Корсибар. — Ведь этот трон — священное место, Тизмет!

— Да. Ты прав. Сядь попрямее, Корсибар. У тебя правое плечо ниже левого. Так лучше. Теперь ты король и должен сидеть прямо. Величие следует демонстрировать должным образом. Ты знаешь, однажды ночью, еще когда мы были в Лабиринте, я видела сон, в котором я, словно сомнамбула, пришла в тронный зал и увидела там тебя. Ты точно так же, как и сейчас, сидел на троне; везде было темно, и один ты освещен.

— Неужели? — без особого интереса протянул Корсибар. Тизмет постоянно видела во сне всякую всячину.

— Да. Только в моем сне было настолько темно, что я сначала не узнала тебя. Я стояла здесь, на том же самом месте, где и сейчас. Но в зале был и второй трон, похожий на первый, как близнец, Корсибар. Он стоял позади меня, возле той стены, где висит гобелен Стиамота. Я сделала перед тобой знак Горящей Звезды, а ты указал мне на второй трон, сказал, что это мое место, и спросил меня, почему я не иду туда. Я села на второй трон, сразу же с потолка хлынул яркий свет, и я увидела, что напротив меня, на этом самом троне, сидишь ты в короне короналя. Именно тогда я впервые поняла, что ты должен стать короналем.

— Воистину пророческий сон.

— Да. Но ведь там был второй трон, Корсибар, трон для меня! Ну, разве это не интересная подробность?

— Да, в снах мы порой видим странные вещи, — довольно бесцеремонно ответил Корсибар. Он еще раз погладил подлокотники. — Я никогда не мечтал о таком, сестра. Не осмеливался! Но как хорошо я чувствую себя, сидя здесь. Корональ! Корональ лорд Корсибар! Ты только представь себе!

— Дай мне попробовать это самой, Корсибар.

— Это невозможно. Это было бы кощунством.

— А ведь во сне я видела второй трон, и ты сам велел мне сесть на него!

— Да, в твоем сне, — отозвался Корсибар.

2

— Значит, вы все-таки собираетесь отправиться туда, Престимион? — спросил Свор, указывая пальцем на затейливо оформленное приглашение, которое доставил граф Ирам. — На самом деле решили так поступить?

— У меня нет выбора, — ответил Престимион. Они собрались вчетвером на заднем дворе замка Малдемар сразу после отъезда посланца Корсибара и уже два часа стреляли из луков по мишеням.

— Корональ Маджипура приглашает принца Малдемарского посетить празднества в Замке, — сказал Септах Мелайн. — Забудьте о том, что это за корональ, забудьте, о каком принце идет речь. Отказ от такого приглашения при любых условиях был бы непростительной грубостью. Ну, а в нынешнем положении это явилось бы форменным объявлением войны.

— А что, разве война еще не началась? — спросил Гиялорис. — Разве вооруженные люди не прогнали нас от ворот Замка, когда мы мирно намеревались войти туда?

— Это было до того, как Корсибар обосновался там, — ответил Престимион. — Тогда он не был уверен ни в себе, ни в наших намерениях. А теперь он уверенно контролирует ситуацию и приглашает принцев Горы нанести ему визит. Я должен ехать.

— И преклонить перед ним колено? — воскликнул Гиялорис. — Это же оскорбление, принц!

— Да, это оскорбление. Но оно не больше чем бегство из Лабиринта, которое мы вынуждены были предпринять, в то время, как все остальные сопровождали нового короналя в его триумфальном шествии по Глэйдж. — Престимион, хмуро улыбнувшись, несколько раз поддернул пальцем тетиву своего лука. — Трон достался Корсибару. Вот это настоящее оскорбление. А все остальное лишь довески, как побрякушки-амулеты, надетые на цепь.

— Как вы, конечно, знаете, Престимион, — сказал Свор, — у меня есть некоторый навык в геомантике. Я постарался выяснить, что нас ждет во время того приключения, которое вы предлагаете устроить. Не желаете узнать о результатах?

— Что ж, послушаем. Вряд ли эта информация может повредить нам.

Свор улыбнулся, изобразив бесконечное терпение.

— Как вам будет угодно. Руны говорят, что, если мы сейчас отправимся в Замок, нам грозит опасность.

— Грозит опасность! — передразнил его Септах Мелайн, залившись нервным смехом. — Четыре человека отправляются в Замок, где их ждет целая армия врагов, и вам требуется магия, чтобы догадаться об опасности этой поездки! Ах, Свор, Свор, какой же вы остроглазый провидец! Но, думаю, мы можем рискнуть встретиться с этой опасностью.

— А что, если он без лишних слов схватит нас и отрубит головы? — осведомился Свор.

— Вообще-то так не делается, — ответил Престимион. — Но даже если бы нечто подобное и случалось когда-нибудь, Корсибар не из тех людей, которые могут решиться на это. А что на этот счет говорит магия? Вам не было откровения, что мы лишимся голов?

— Определенно это не читалось. Лишь указание на великую опасность.

— Нам уже известно об этом, — сказал Престимион. — Но будь что будет: я должен ехать, Свор. Септах Мелайн сказал, что будет сопровождать меня; надеюсь, что вы и Гиялорис тоже поедете, невзирая на дурное расположение рун. Да, эта поездка в Замок может оказаться путем к гибели, но я считаю, что все обойдется. Игнорировать приглашение — это действительно открытый вызов, ну а для нас еще не настало время идти на прямой конфликт с Корсибаром.

— Бросьте ему вызов, Престимион, — сказал Гиялорис, — бросьте ему прямой вызов, и хватит вилять! Прокуратор обещает вам войска. Давайте уедем отсюда, укрепимся где-нибудь в безопасной части Алханроэля, на равнине у Триккальских гор или еще дальше, на Алаизорском побережье, если там будет лучше, вызовем туда армию Дантирии Самбайла, двинемся на Замок, захватим его и покончим со всем этим.

— Как все просто! — рассмеялся Престимион. — Нет, Гиялорис. Я не стану ввергать этот мир в войну, пока имеется хоть малейшая возможность ее избежать. Новая власть незаконна и падет под тяжестью собственных неудач. Нужно дать Корсибару достаточно длинную веревку, и пусть он сам завяжет на ней петлю и накинет себе на шею. Я долго дожидался своей очереди взойти на трон и готов подождать еще некоторое время, но не стану развязывать войну, в которой победители потеряют не меньше, чем побежденные.

— Если вы приняли окончательное решение, — вдруг оживленно сказал Свор, сверкая глазами, — то я хочу кое-что предложить.

— Давайте, мы вас слушаем.

— Корсибар завладел короной в Тронном дворе благодаря тому, что его колдун Санибак-Тастимун произнес заклинание, помрачившее умы присутствовавших там, а когда мысли прояснились, корона оказалась на голове узурпатора, но никто не смог возразить против этого. Септах Мелайн присутствовал при этом и помнит охватившее его разум затмение. Ну и отлично. Что колдовство дало, то оно может и отобрать. Я знаю заклинание — тот, кто сообщил его мне, знает толк в подобных вещах — которое превратит Корсибара в полного идиота. Мы приезжаем в Замок, встаем перед ним — он сидит на троне — я говорю нужные слова и делаю необходимые жесты, он лишается рассудка, и дело сделано. А когда все понимают, что случилось…

— Нет, — прервал его Престимион.

— У них не останется иного выбора, кроме как сделать вас королем вместо него.

— Нет, Свор. Нет. Даже если допустить, что ваше заклинание сработает. Я не могу пойти на то, чтобы потомки через тысячу лет говорили, что один вор украл корону у другого! Если трон перейдет ко мне, то лишь тем путем, каким он перешел Конфалюму от Пранкипина, а к тому от его предшественника, как это было на протяжении тысячелетий. Но не колдовством и не обманом.

— Принц, прошу вас…

— В третий раз нет. И еще раз нет. — Престимион поднял лук, наложил стрелу и всадил ее точно в центр мишени, затем в мгновение ока послал еще две стрелы, расщепив стержень первой, и повернулся к остальным. — Прошу вас, друзья, если вы намереваетесь отправиться со мной в Замок, то собирайтесь. Ну, а если вы решите не ехать, то что ж, мы же не станем ссориться из-за этого. Но так или иначе, я сейчас должен покинуть вас: мне сообщили, что матушка желает напутствовать меня в дорогу.

Принцесса Терисса находилась в своей личной библиотеке, расположенной на третьем этаже замка. Библиотека представляла собой тихий укромный уголок, вдоль всех стен располагались полки из темного дерева, уставленные ее любимыми книгами, под которыми стояли невысокие скамеечки, обтянутые мягкой красной кожей. Принцесса проводила там долгие часы, особенно в сезон туманов, читая в одиночестве или вслух тому из детей, который желал побыть с нею. Престимион тоже очень любил это место.

Но в этот раз, вступив в комнату, он сразу же заметил там перемены.

Во-первых, на старинном столе, стоявшем посреди библиотеки, лежали обтянутые кожей, снабженные железными застежками огромные фолианты, которых он никогда прежде здесь не видел. Но они показались ему очень похожими на те своды чернокнижных знаний, которые во множестве громоздились вокруг смертного ложа понтифекса Пранкипина. Это был дурной знак, свидетельствовавший о том, что и его мать увлеклась магией. И, во-вторых, принцесса Терисса была не одна. Рядом с нею стоял длинный сутулый изможденный седой старик. Именно об этом человеке Престимиону сказали вскоре после его прибытия в замок, что это недавно нанятый его матерью гадатель, что зовут его Галбифонд и в его обязанности входит предсказание дождей и определение наилучших сроков для сбора винограда.

Престимион теперь вспомнил его. Когда-то он работал у них на виноградниках, но несколько лет назад ушел в Сти, а может быть, в Виллимонг или куда-то еще. Там он и выучился ремеслу волшебника, предположил Престимион. Все бы ничего, если бы он спокойно зарабатывал себе на жизнь, угадывая погоду, но что он делал здесь, в личных покоях принцессы, во время встречи матери с сыном?

— Престимион, это Галбифонд — сказала принцесса Терисса, как только он закрыл за собой дверь. — Я говорила тебе о нем: наш волшебник, и он сделал для нас очень много хорошего в эти дни.

— Я помню его с давних пор. Он, как мне кажется, был тогда сборщиком винограда.

Галбифонд с достоинством поклонился.

— У принца замечательная память. Я действительно собирал у вас виноград.

— А теперь заняли несколько более высокое положение в мире. Что ж, это хорошо, человек должен стремиться к росту. — Престимион посмотрел на мать. — Я вижу, магия захватывает тебя даже глубже, чем я предполагал. Эти огромные книги полны заклинаний, я угадал? Последний понтифекс тоже собирал такие вещи. Они почти сплошь заполняли его спальню.

— Престимион, если ты удосужишься ознакомиться с этими книгами, то, уверена, найдешь в них много поучительного, — ответила принцесса. — Но это мы можем обсудить и в другой раз. Скажи мне: ты твердо решил ехать в Замок?

— Да, матушка, совершенно твердо.

— Разве ты не видишь в этом опасности?

— Опасно также гулять по саду, когда в нем созрели плоды самбоновой пальмы, готовые обрушиться на голову. Но ведь из-за этого никто не станет заставлять того, кто идет в сад, надевать шлем. Свор выступает против поездки в замок, доказывая, что мы окажемся в западне, — а Свор часто бывает прав в подобных делах — но я все же не стану слушать его. Я решил поехать, матушка. Мне кажется, будет благоразумнее держать себя с Корсибаром как благовоспитанный человек, а не тыкать пальцами ему в лицо. Ты не согласна со мной? А твой волшебник тоже хочет огорчить меня чем-нибудь новеньким?

— Посмотри сам и истолкуй, если у тебя будет желание, — сказала принцесса Терисса.

Она кивнула магу. Тот извлек откуда-то простую широкую белую миску и налил в нее бледной с розоватым оттенком водянистой жидкости. Положив руки на край миски, он произнес пять коротких слов на неизвестном Престимиону языке. Затем прозвучало имя Престимиона, но в какой-то чрезвычайно архаичной грамматической форме, отчего оно показалось незнакомым даже самому принцу. Далее маг всыпал в розовую жидкость горстку какого-то сероватого порошка, отчего содержимое миски сразу стало совершенно мутным.

— Не соизволит ли ваше превосходительство взглянуть? — спросил Галбифонд. Несмотря на очень почтительное обращение, в голосе мага не было слышно подобострастия.

Престимион опустил взгляд на гладкую непрозрачную поверхность. В первый момент под ней угадывалось какое-то волнение, а затем жидкость просветлела, и внезапно он увидел, словно на картине в рамке, узкую долину, озеро посреди, а на его берегах множество растерянных вооруженных людей, фигуры мертвых и умирающих, валявшиеся повсюду, словно ненужный хлам. Все было в диком беспорядке; он был не в состоянии разглядеть детали, определить, кто и против кого сражается или где это происходит. Но одно не вызывало сомнений; перед ним развернулось зрелище кошмарного побоища, ужасной резни и губительного хаоса.

Потом изображение поля битвы исчезло, жидкость в миске на мгновение помутнела, а затем в ней открылся холодный на вид, суровый и даже чем-то отталкивающий серый пейзаж, пустынные грязноватые серо-желто-коричневые пески, отдаленные холмы, неприязненно отодвинувшиеся один от другого, словно больные зубы в стариковском рту, вырисовавшиеся на фоне бледного неба. И все было таким; серое на сером. В поле зрения не было ни единой человеческой фигуры, ни единой постройки, лишь это пугающее пустынное пространство, изображенное с изумительной четкостью деталей.

— Весьма впечатляющий трюк, — заметил Престимион. — Как вы это делаете?

— Если не возражаете, ваше превосходительство, то посмотрите повнимательнее.

Точка зрения сместилась, и в миске-раме появилась центральная часть того же самого пейзажа. Холмы на горизонте стали мельче и далеко отодвинулись. Престимион теперь гораздо детальнее видел эту бесплодную землю: красноватую почву, рассеянные повсюду изъеденные жестокой эрозией угловатые валуны, напоминающие обращающиеся в прах руины давно погибшего города, единственное одинокое дерево, голые искривленные ветви которого отходили от ствола под немыслимыми углами, словно росли наугад. Сцамбра, вот как назывались эти деревья. Престимион знал, что они встречались в основном далеко на севере, в пустыне Валмамбра, где годами не бывало дождей.

Он всмотрелся в картину пристальнее и увидел крошечную фигурку, которая тащилась через пустыню к этому единственному дереву. Человек, как казалось со стороны, изнемогал от усталости, но, несмотря на потерю сил, высшим усилием воли вынуждал себя тащиться вперед. Его было видно со спины, так что лица разглядеть он не смог; тем не менее было ясно, что это хорошо сложенный, крепкий, но невысокий человек. Его золотистые волосы были коротко подстрижены. Одет он был в рваный камзол и потрепанные кожаные рейтузы и нес на спине дорожный мешок, поверх которого был привязан лук.

— Мне кажется, я знаю этого человека, — с улыбкой сказал Престимион.

— По крайней мере, должны бы знать, ваше превосходительство, — ответил Галбифонд.

— А зачем, в таком случае, я шляюсь по Валмамбре? Говорят, что это не лучшее место для одиноких прогулок

— Мне кажется, что ты похож на беглеца, — вмешалась принцесса Терисса. — Эта пустыня лежит далеко на севере, по другую сторону Замковой горы, и туда никто не ходит по доброй воле. Ты спасаешься бегством, Престимион.

Пока он разглядывал происходившее в пустыне, картина менялась. Небо в дальней от него стороне миски начало наливаться кровавым румянцем, стали сгущаться тени, а высоко над беглецом — над ним? — закружились какие-то большие зловещие птицы. Маленький человек в центре движущейся картины — он сам, принц Престимион — опустился на колени рядом с торчавшим из песка чахлым кустиком, как будто собирался устраиваться на ночлег. В это время на горизонте показалась вторая фигура. Она была еще слишком мала, чтобы можно было точно сказать, что это за человек, но по непропорционально длинным, несмотря на высокий рост, рукам и ногам Престимион заключил, что это мог быть Септах Мелайн. Он подошел немного ближе, но как раз в этот момент изображение окончательно потемнело, и Престимион увидел в миске лишь серо-синюю жидкость, окаймленную тусклой красной полосой, похожей на зарево умирающего огня. А затем и это исчезло, и остался лишь ровный темно-серый цвет.

— Да, замысловатый трюк, — повторил Престимион. — Еще раз спрашиваю вас: каким образом вы получаете эти картинки?

— Я уверен, — сказал Галбифонд, поглаживая края миски, — я уверен, ваше превосходительство, что мы видели, как вы идете в направлении Триггойна, который отгорожен от мира пустыней Валмамбра. Именно в этом городе я обучился искусству обращения с этой чашей. Вы тоже сможете научиться этому, когда попадете в Триггойн.

— Предполагается, что, оказавшись в Триггойне, я смогу также выяснить, куда мне сунуться, чтобы добыть утраченную корону, — с кривой улыбкой сказал Престимион. — Моему другу Свору во сне посоветовали именно в Триггойне искать ответы на эти вопросы. Так что, судя по этому видению и тому сновидению, мне все же предстоит отправиться в Триггойн.

— Бежать в Триггойн, — уточнила принцесса Терисса. — После какого-то ужасного сражения. Вот будущее, которое тебя ждет, если ты нынче отправишься в Замок. Скиталец в ужасной пустыне.

— Галбифонд, а если я не поеду? Какое будущее ждет меня в таком случае?

— Любезный принц, я могу показать вам только то, что открыто.

— Вот именно. В таком случае, это единственное будущее, которое у меня есть, и, видимо, мне ничего не остается, кроме как следовать по своей дороге.

— Престимион…

— Матушка, ведь даже твой личный маг подтверждает, что для меня уже все решено. Да, похоже, что предстоят неприятности, но, судя по этой интересной картинке, мое посещение двора Корсибара закончится относительно благополучно, ведь мы все видели, что я оказался вдали от Горы и пробираюсь через Валмамбру! Хей-хо! Ну наконец-то все ясно! Значит, я спокойно отправляюсь в Замок, поскольку только что удостоверился, что там со мной не произойдет ничего слишком уж плохого. Одной тревогой меньше. Ну, а потом… — Он посмотрел на мать и улыбнулся. — Потом будет потом. Всему свое время.

3

Покои леди Тизмет в Замке находились совсем неподалеку от тех, в которых обитал ее брат, будучи принцем: на противоположной стороне двора Пинитора, в его внутренней части, где балконы Вильдивара смотрятся в узкий вытянутый бассейн, созданный во времена лорда Симинэйва. Здесь среди множества дорогих безделушек, которые она собирала всю свою сознательную жизнь, — бархатных штор и подушек, диванов, покрытых редкими мехами, шкатулок с кольцами и ожерельями из всех известных человеку разновидностей драгоценных камней и гардеробов, заполненных неимоверно дорогими платьями, плащами, шубами и шляпами — Тизмет дожидалась возвращения леди Мелитирры.

Она уже час тому назад отправила свою первую фрейлину за Санибак-Тастимуном, и Мелитирра до сих пор не возвратилась.

В конце концов она все же появилась, но одна; на ее обычно бледных щеках горел яркий румянец, а ледяные голубые глаза сияли гневом.

— Он скоро придет к вам, моя госпожа, — сообщила фрейлина.

— Скоро? Я жду уже целый час, и он говорит: «Скоро»?

— Я долго сидела в его вестибюле. Мне сказали, что он проводит встречу и не велел его беспокоить. Я приказала передать, что его желает побеспокоить сестра короналя, но мне пришлось додать еще невесть сколько времени, чтобы услышать, что маг глубоко скорбит из-за того, что доставляет неудовольствие леди Тизмет, но он в данный момент в обществе могущественнейших магов королевства творит магические обряды, а некоторые из них ни в коем случае нельзя прерывать. Но он будет к вашим услугам в первые же мгновения после того, как процесс закончится. Мелитирра тяжело дышала, вздымая красивую грудь, ее глаза сверкали от ярости. — В ответ на это, — продолжала она, — я решила вести себя понастойчивее и велела передать, что леди Тизмет не привыкла к пренебрежению, и, если ее заставят ждать, она укажет на это безобразие своему брату лорду короналю.

— Вы вели себя совершенно правильно, — сказала Тизмет.

— Эти слова, похоже, его несколько напугали. Во всяком случае, камердинер, который носился туда и сюда с посланиями, вернувшись, сказал, что меня просят войти внутрь, чтобы я могла собственными глазами увидеть, насколько серьезное колдовство там творится. Что я и сделала.

— И что, там и впрямь творились могущественные заклинания? — поинтересовалась Тизмет.

— О, я же не в состоянии судить об этом. Но определенно это был какой-то великий конклав. Все это происходило в личных апартаментах Санибак-Тастимуна, где оказались какие-то колдовские устройства высотой до потолка, а воздух там, моя госпожа, был просто сизым от курений и настолько пропитан благовониями, что, я уверена, мое платье до сих пор пахнет ими. И какая же там была толпа! Наверно, пятьдесят волшебников, если только я не сбилась со счета.

Я заметила там еще двоих су-сухирисов, целую кучу вруунов, ну и, конечно, людей, знаете, тех, из Тидиаса, которые носят высокие медные шапки, и еще какое-то волосатое, похожее на человека чудище — даже больше, чем граф Фархольт, и гораздо уродливее — и еще множество других. Не только те маги и чародеи, которые были при дворе лорда Конфалюма, но и новые, каких я никогда прежде не видела и не хочу видеть впредь. Все они стояли кольцом вокруг Санибак-Тастимуна, что-то пели, хлопая в ладоши, и время от времени неожиданно выкрикивали какие-то странные слова: «Битойс! — кричали они, — Реммер!» И еще всякую всячину в этом роде. А Санибак-Тастимун развел передо мной руками, как будто хотел сказать: «Видите, госпожа Мелитирра? Мы здесь заняты серьезным делом». Так что я повернулась и ушла, правда, получив обещание, что он придет сразу же, как только освободится.

— Н-да… — протянула Тизмет. Она была немного обеспокоена рассказом своей наперсницы. — Раньше он бросал все дела, получив мое приглашение. Я всегда думала о нем как о первом из союзников, как о поверенном моих сокровенных тайн. Неужели теперь, когда Корсибар стал королем, что-то изменилось?

— Может быть, и нет. И скорее всего, нет. Я думаю, что су-сухирис предан вам так же, как и прежде, но именно в этот момент на самом деле слишком углубился в свою магию и не мог пойти на риск прервать заклинание. Надеюсь, что дело обстоит именно так; ведь иной вариант не пойдет на пользу ни ему, ни, самое главное, вам. Конечно, при таком количестве дыма и с такими непонятными песнями можно высвободить из-под земли полсотни ужасных демонов или вызвать чуму и засуху на дюжине континентов размером с Алханроэль… Но я должна признаться вам, госпожа, что никогда не любила ни вашего су-сухириса, ни кого-либо из этих голосистых магов вообще. Они пугают меня. А он в особенности. Он кажется мне холодным и опасным.

— Что он холоден, это верно. Все его соплеменники таковы. Но опасный? Он мой друг, Мелитирра. Он, насколько я знаю, с искренней добросовестностью служит мне и подсказывает разумную линию поведения, Я полностью доверяю ему.

При этих словах послышался стук в дверь.

— А вот и он, наверно. Вот видите? Он пришел, как только освободился.

Действительно, это пришел Санибак-Тастимун. Он рассыпался в извинениях за свою задержку и его опоздание и стал умолять леди Тизмет о прощении. Причем говорилось все это в не свойственной двухголовому магу униженной манере, отчего Тизмет сама почувствовала неловкость. Он был занят, сказал волшебник, созданием пророчества на весь первый год правления короналя, великого оракула, который сможет послужить ориентиром для политики короналя. В заклинаниях участвовали все придворные геоманты и прорицатели, обряд нельзя было бы прервать, даже если бы пришел сам корональ; в противном случае королевству мог быть нанесен величайший вред.

— Ну и прекрасно, — не выказывая внешне облегчения, которое испытала, сказала Тизмет. — Так и должно быть; полагаю, было бы неразумно требовать, чтобы мои дела рассматривались прежде государственных. Но теперь, Санибак-Тастимун, вы освободились и располагаете временем, чтобы немного поговорить со мной?

— Я полностью в вашем распоряжении, госпожа.

— В таком случае, скажите: вы помните тот сон, который я видела в Лабиринте, о двух тронах в тронном зале?

— Конечно.

— На днях я видела, как лорд Корсибар входил в этот зал — видимо, в первый раз после возвращения в Замок — и сел на трон, как если бы желал примериться к нему. Я вошла следом за ним. Мы говорили немного о том, что он стал королем, о той радости, которую принесло с собой это событие. А потом я рассказала ему о моем сне, о втором троне, который он сам приказал мне занять. Он слышал меня, но по тому, как он держался, я увидела, что он даже не хочет сделать вид, будто придает моим словам какое-то значение. Он никак их не прокомментировал, лишь заметил вскользь, что человек может увидеть во сне много всякой всячины. Потом я попросила его позволить мне самой посидеть на троне, на что он ответил, что это невозможно, и мы вышли из зала. Что вы скажете на это, Санибак-Тастимун?

— Только корональ может сидеть на троне короналя, госпожа. Это древнейшая традиция.

— Никто бы не знал об этом, только он и я. У нас с Корсибаром одна плоть, Санибак-Тастимун. Мы девять месяцев, обвившись вокруг друг друга, прожили в животе матери. Конечно, он мог позволить…

— Это было бы кощунством. Не может быть никаких сомнений, он был бы рад позволить вам это, но побоялся, и по очень веским причинам.

— Да. Он сам сказал мне насчет кощунства. Но оставим это. Почему же тогда он игнорирует мой сон о втором троне?

— Что вы хотите этим сказать, госпожа?

— Неужели я не должна иметь никакого властного положения в королевстве? С момента нашего возвращения из Лабиринта об этом не было сказано ни единого слова. Я все та же леди Тизмет и не имею никакого иного титула или ранга; различие лишь в том, что я, в прошлом дочь короналя, являюсь теперь сестрой следующего короналя. Но сама по себе я никто и ничто. И корональ ни разу за это время даже не поинтересовался моим мнением по поводу государственных дел, хотя постоянно советовался со мной в первые несколько дней после того, как пришел к власти.

— Возможно, это временное явление?

— Нет. Теперь он обращается только к мужчинам из своего окружения. Санибак-Тастимун, вы когда-то сказали мне, что на мне есть печать будущего величия. Вы повторили мне эти же слова, когда истолковывали мой сон в Лабиринте. Что мог означать второй трон из моего сна, если не то, что меня ждет высокое положение?

Су-сухирис слушал ее с непроницаемым видом, свойственным существам его расы.

— Когда я в Лабиринте истолковывал ваш сон, — сказал он, пристально взглянув на принцессу, — то предупредил вас, что не следует трактовать его слишком буквально. Я сказал, что в создании нового короля может быть не меньше величия, чем в том, чтобы самому носить корону. Ваш брат не был бы сегодня короналем, если бы вы не сыграли ту роль, которая была под силу только вам: убедили его. И вы и я, мы оба знаем об этом.

— И это все, что у меня будет? Знание, что я помогла Корсибару взойти на трон, и ничего более? И в моих руках не будет никакой власти, я не буду занимать никакого поста в правительстве? До самого конца жизни — скучать в безделье и утешаться когда-то сыгранной ролью?

— Мы обсуждали все это в Лабиринте, моя госпожа. Вы совершили ряд поступков, значение которых поистине не поддается оценке, и Корсибар стал королем. — Су-сухирис смотрел на нее спокойно, почти безразлично. — Я просто не знаю, госпожа, что еще сказать вам.

— Вы что, потеряли дар речи?

Санибак-Тастимун ответил ей двойной улыбкой, исполненной, как могло показаться, затаенной иронии.

— Помогите мне, Санибак-Тастимун. У меня сильный разум и крепкая воля.

Я живу не для того, чтобы быть простым украшением для кого-то или чего-то. Я чувствую, что заслуживаю места в новом правительстве. Помогите мне добиться этого.

Жест, который сделал су-сухирис в ответ на эти слова, был равносилен пожатию плечами у человека: он втянул свою длинную раздвоенную шею глубоко в грудную клетку и повернул шестипалые ладони внутрь. Его глаза, напоминающие четыре сверкающих изумруда, стали как никогда непроницаемыми.

— Госпожа, ведь королем является Корсибар, а не я. Именно он решает и осуществляет все назначения. А то, о чем вы просите, противоречит всем традициям и обычаям.

— Несомненно. Но не в большей степени, чем коронование Корсибара. Поговорите с ним. Сообщите ему о моем желании. Посоветуйте ему согласиться на это. Вы можете сказать это ему, и он послушает вас. Вы и я — два человека, к которым он прислушивается больше, чем к кому-либо на свете, но именно об этом я сама не могу его просить. Сделайте это для меня. Вы поможете мне, Санибак-Тастимун?

— Он корональ, моя госпожа. Я могу сказать ему об этом, но не могу обещать, что он согласится.

— По крайней мере, попросите его, — сказала она. — Попросите.

Волшебник вышел.

Тизмет повернулась к Мелитирре.

— Вы все слышали, — сказала она. — И что вы об этом думаете? Он поможет мне?

— И это первый из ваших союзников, как вы сказали? Поверенный ваших самых тайных помыслов? Да, он знает ваши секреты — он знает все секреты. Но союзник ли он? Мне так не кажется, госпожа.

— Он сказал, что он поговорит с Корсибаром обо мне.

— Он сказал, что он сообщит лорду Корсибару о вашем желании; и я допускаю, что он это сделает. Но я не услышала даже намека на то, что он посоветует лорду Корсибару пойти вам навстречу или же что он предпримет для этого хоть какие-то меры.

— Но ведь он прямо обещал это!

— Нет, госпожа, — возразила Мелитирра. — Вы хотели услышать в его словах обещание, но я тоже внимательно слушала его и не услышала ничего подобного. Он обещал поговорить. И все: он поговорит. Он также заявил, что ваше желание идет вразрез со всеми обычаями и традициями. Он не станет делать ничего, чтобы помочь вам, этот ваш союзник. Можете мне поверить в этом.

Тизмет долго молчала, повторяя в памяти весь свой разговор с су-сухирисом, безуспешно пытаясь найти в нем подтверждение своей уверенности в том, что она правильно поняла его содержание.

Затем она поднялась и прошлась по комнате.

— Что мне делать, Мелитирра?

— Есть и другие волшебники. Мне кажется, что этот потерян для вас, что теперь, когда Корсибар стал короналем, он целиком и полностью принадлежит ему.

— Если так, то это очень больно. Я думала, что Санибак-Тастимун предан мне не менее, чем моему брату.

— Так, возможно, было в прошлом. Но теперь все изменилось. Его преданность принадлежит короналю. Он будет служить и вам тоже, да, но не сделает того, что могло бы пойти в ущерб интересам Корсибара. — Мелитирра на несколько секунд глубоко задумалась. — Вы знаете врууна Талнапа Зелифора?

— Вы имеет в виду волшебника принца Гонивола?. Да, он был на службе у Гонивола. Но Великий адмирал известен своей скаредностью. И Талнап Зелифор уже давно рыщет по замку в поисках нового покровителя. Он обращался к одному из людей Корсибара, кажется, к графу Венте, но получил от ворот поворот, так как Вента терпеть не может вруунов. Он приходил и ко мне и спрашивал, не наймете ли вы его. Но я тоже прогнала его.

— Вы ничего не говорили мне об этом.

— Не сочла нужным, госпожа. В то время вы были глубоко очарованы колдовством Санибак-Тастимуна, так зачем было нанимать еще кого-то? Но теперь положение изменилось. Су-сухирис — это просто труба, по которой ваши тайны перетекают к вашему брату, разве вы не видите этого, госпожа?

— Возможно. Возможно. — Она взяла из шкатулки полную горсть перстней, положила на стол, снова взяла. Крепко стиснула их в кулаке.

— В любом возможном конфликте между короналем и сестрой короналя Санибак-Тастимун неизбежно примет сторону короналя, — добавила Мелитирра. — У него просто нет иного выхода. Его не привлечешь красотой, не подкупишь никакими взятками. Вам нужен свой собственный волшебник, который не станет делить свою преданность ни с кем другим.

— И вы думаете, что этот вруун тот, кто нам нужен?

— Его знания в тайном искусстве выше всяких похвал, так все говорят.

Он умеет пользоваться не только заклинаниями: кто может сказать, действительно ли заклинаниями можно сделать все, что нужно? Но в магии имеется еще многое помимо заклинаний. Врууны обладают врожденными способностями, превышающими все, что могут другие расы. А об этом ходят слухи, что он построил машину, которая позволяет ему читать прямо в душах людей. И кроме того, он знает всех и каждого и повсюду сует свой нос.

— У вруунов вовсе нет носов, — смеясь, поправила Тизмет, — только эти кошмарные клювы.

— Но вы поняли, что я имела в виду. Если вы пожелаете, я могла бы пойти к нему Возьмите его к себе на службу и предложите достаточно хорошую плату, чтобы у него не возникло соблазна продать то, что он узнает о вас, лорду Корсибару. Так идти мне к нему, госпожа?

Тизмет кивнула.

— Да, сделайте это. Наймите его. Приведите его прямо ко мне. О, Мелитирра, как я хочу быть королевой!

4

В Горном замке шел третий день веселого фестиваля, посвященного коронации. Карнавальные шествия, различные торжества и спортивные состязания — вот чем занимались все поголовно рыцари и вельможи Замка.

Своей атмосферой эти Игры ни в чем не походили на те, которые проводились в Лабиринте в дни умирания старого понтифекса. Те Игры проходили в странном, темном и таинственном гигантском подземном зале, именовавшемся Ареной понтифекса Дизимаула, и время их проведения было днями всеобщей напряженности и беспокойства, а местом проведения этих Игр — Игр коронации лорда Корсибара — явилась поросшая прекрасной травой площадь Вильдивара. Туда выходила пешеходная аллея со множеством лестниц и лесенок, известная под названием Девяносто девять ступеней, и с площади открывался изумительный вид на высшую часть Замка и гигантский плавно выгнутый сияющий сине-зеленый купол неба над ним. И по своей изначальной сути этот фестиваль был радостным — бодрое празднование начала нового пути, а не ознаменование конца старого, с барабанами, трубами, жонглерами, акробатами, ночными фейерверками, смехом, веселым изумлением, жаркими солнечными днями и потоками крепкого вина, текущими круглые сутки, днем и ночью.

С трех сторон площади были воздвигнуты высокие трибуны, а в первом ряду установили великолепную ложу для короналя лорда Корсибара — изготовленную из блестящей древесины гамандруса копию трона Конфалюма, находившегося в Замке. На противоположной стороне огороженного трибунами прямоугольника помещался второй точно такой же трон, предназначенный для понтифекса Конфалюма, который днем раньше прибыл в Замок из Лабиринта, чтобы присутствовать на коронации сына; ни один понтифекс до него не удостаивал своим присутствием коронацию своего наследника. С третьей стороны, слева от трона Короналя, стоял еще один престол, на котором должна была поместиться вновь провозглашенная Хозяйка Острова Сна, мать короналя Роксивейл. Она как раз этим утром приехала сюда из своего убежища на тропическом острове Шамбеттиран-тил в заливе Стойен.

Никто не мог припомнить, сколько лет леди Роксивейл не бывала в Замке, и никто не ожидал снова увидеть ее там. Но теперь она появилась, маленькая темноволосая женщина, несравненная красота которой была, казалось, неподвластна годам. Прекрасное платье из ослепительно белого шелка, отделанное темно-лиловой каймой, с развевавшимися рукавами подчеркивало изумительную красоту ее фигуры, а глаза ее не утратили с возрастом магнетической привлекательности. Она с королевским достоинством и грацией сидела на своем месте, спокойно глядя на своего венценосного супруга и своего венценосного сына. В этот день здесь собрались трое властителей мира, принадлежавших к одной семье; кто мог бы помыслить о таком?

Позади мест Властителей располагалось их ближайшее окружение. За спиной Корсибара сидели входившие в предыдущее правительство Верховный канцлер герцог Олджеббин, Гонивол и Сирифорн, а также и новые пэры королевства: Фаркванор, Фархольт, Мандрикарн, Навигорн и граф Вента Хаплиорский. Рядом с Корсибаром находился также волшебник Санибак-Тастимун — он иногда склонял то одну, то другую голову к уху короналя и что-то шептал — и еще несколько придворных магов.

Свита понтифекса Конфалюма была намного малочисленнее. Из Лабиринта его сопровождали только почтенный Орвик Сарпед, который в прежнем правительстве был министром внешних сношений и пока что оставался на том же посту, и Хезмон Горе с жестким, совершенно непроницаемым лицом, который уже на протяжение многих лет был верховным магом Конфалюма. Пока что не было названо замены ни Кая Канамата, главного спикера понтифекса, который подал в отставку на следующий же день после кончины Пранкипина, ни большинства других высших чиновников предыдущего понтифексата. В Замке ходили слухи, что Конфалюм предложил герцогу Олджеббину переселиться в Лабиринт и занять должность его главного спикера, но тот пока что не дал положительного ответа.

Что касается леди Роксивейл, то никто из сопровождавших ее не имел отношения к администрации Острова Сна. Подле нее сидели лишь ее собственные фрейлины и маги. Она еще не успела посетить Остров, чтобы принять бразды правления из рук уходящей на покой леди Кунигарды и пригласить кого-то из иерархов прежней Повелительницы Снов принять вместе с нею участие в церемониях коронации.

Правда, велось много разговоров насчет того, согласится ли вообще леди Кунигарда добровольно уступить те бразды, которыми она на протяжении стольких лет безраздельно владела. Иерарх Маркатейн, который представлял ее в Лабиринте на церемонии похорон Пранкипина, возвратился на Остров сразу же после смерти Пранкипина, вместо того чтобы направиться в Замок для участия в коронации Корсибара. Это было воспринято некоторыми как признак того, что Хозяйка Кунигарда не собиралась признавать законность перехода трона к Корсибару и, следовательно, уступить свою власть наследнице, которая, в таком случае, тоже не могла считаться законной. Но никаких публичных заявлений на этот счет сделано не было.

Прочие благороднейшие люди королевства и приближенные нового короналя тоже расположились неподалеку от троих властителей и их ближайших советников: герцог Кантеверел Байлемунский, граф Камба Мазадонский, граф Ирам Норморкский, Дембитав Тидиасский, Файзиоло Стиский, принц Тацтац, правивший в дождливом Каджит-Кабулоне, и многие другие.

В этой группе находилась также и леди Тизмет. Первые два дня фестиваля она просидела с особенно мрачным выражением на прекрасном лице, что не осталось не замеченным наиболее наблюдательными зрителями. По правую руку от нее сидела ее первая фрейлина Мелитирра, а по левую — Талнап Зелифор, крошка-волшебник из расы вруунов, недавно принятый к ней на службу. Сама принцесса почти не разговаривала ни с кем, кроме них, никому не улыбалась, никак не проявляла своей благосклонности ни к кому и осталась равнодушной, даже